Я не сразу поняла, что со мной.
Вернее — поняла, но не решалась себе признать.
Сперва — легкая тошнота по утрам. Потом — странная «обида» на запах кофе. Муж его варил, как обычно, по утрам: крепкий, терпкий, с пенкой. А я вдруг не смогла глотнуть. Даже вынести из кухни не смогла — просто стояла, уцепившись за столешницу, как за спасательный круг. Губы побелели, в горле ком, подступила тошнота.
— Ты что, Оль? — спросил он, немного испуганно. — Давление?
Я кивнула. Не хотелось говорить. Не хотелось даже думать.
Потом пошли сны. Слишком яркие, будто жизнь решила выдать мне кино с запахами, шумом листвы, голосами из прошлого. Снилась мама — живая. Снилась я — в роддоме. Только лицо ребенка размывалось.
*
Я не искала объяснений. Мне просто было не до них.
Занималась с внучкой уроками — и ловила себя на том, что глажу ее по волосам слишком долго.
Открывала шкаф — и рука тянулась не к свитеру, а к старой пижаме из хлопка, мягкой, растянутой — той самой, в которой я лежала после кесарева 28 лет назад.
*
Тест я купила тайком. В аптеке сказала:
— Для дочки.
Продавщица кивнула, ей было все равно.
Хотя, может, и подумала — у меня взрослая дочь. Или просто ей действительно всё равно. У нее таких, как я, по десять в день.
Дома я не стала тянуть. Прямо в туалете, под шум капающей воды, села на край ванны.
И — две полоски.
Сразу. И никаких сомнений.
*
Я молчала два дня.
А потом сказала.
— Я беременна, — выдохнула, когда мы резали на кухне сельдь под шубу, готовясь к приезду детей.
— Что?
Он поднял взгляд. Медленно.
Как будто надеялся, что я скажу: "Шучу". Или "Мне приснилось". Или хоть что-нибудь привычное, объяснимое, в границах нормального.
— Как? — переспросил он. — Оль... Нам почти пятьдесят.
— Я знаю.
— Это ошибка?
— Нет.
— Ты уверена, что хочешь…
Я подняла глаза. Они у меня были сухие, даже чересчур.
— Я ничего не хочу. Просто... это факт.
*
Потом он молчал долго.
Молчал и думал дня три, наверное. Много курил на балконе, ковырялся в машине, мыл посуду, не включая воду)
Я ждала, что уйдёт. Или предложит аборт.
Или просто сбежит к своей привычной, понятной жизни — где всё давно разложено по полкам, включая меня.
— Может, мы справимся, — сказал он на четвёртый день, не глядя.
Я засмеялась. Не весело, не звонко. Сухо.
— Мы еле справляемся с ипотекой на дачу.
Он пожал плечами.
— А с этим… может, и проще будет. Это ребенок.
*
Я боюсь.
Боюсь родов. Боюсь выкидыша. Боюсь, что с ребёнком что-то не так. Боюсь быть старой матерью в школе.
Боюсь, что внучка не поймет.
Что дочь — осудит.
Что я сама потом не выдержу — и буду жалеть.
Но иногда, когда просыпаюсь среди ночи от того, что живот будто пульсирует изнутри…
Я вдруг улыбаюсь в темноте.
Как будто внутри не только ребёнок —
а какая-то упрямая искра. Последняя. Моя.
*
И знаете, я не знаю, чем всё закончится.
Счастьем?
Глупостью?
Тишиной?
Разбитым сердцем?
Но я точно знаю: иногда жизнь возвращается.
Не тогда, когда ждешь.
А когда уже смирился.