Тот вечер запомнился мне до мельчайших деталей. Дождь стучал по подоконнику нашей хрущевки, как назойливый сосед, а я, прижимая к груди спящую двухлетнюю Машеньку, смотрела, как муж торопливо складывает вещи в дорожную сумку. Его движения были резкими, нервными — совсем не такими, какими бывают перед обычной командировкой.
— В Москву, говоришь? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Он даже не поднял головы, продолжая набивать чемодан:
— Да, совещание. Ты же знаешь, как у нас бывает — могут и на неделю задержать.
Я провела пальцами по бархатистой щеке дочки. Она всхлипнула во сне, уткнувшись носиком мне в грудь.
— А нельзя было перенести? Маша как раз сопливит, температура...
— Не начинай, — он резко захлопнул чемодан. — Ты же сама говорила, что денег не хватает. Вот я и езжу.
Дверь захлопнулась с таким грохотом, что Машенька проснулась и заплакала. Я укачивала ее до самого утра, а за окном дождь превратился в снег — первый в этом году.
Неделя пролетела в тумане. Температура у Маши не спадала, врач прописала антибиотики. Я металась между работой, аптекой и детской поликлиникой, а телефон мужа молчал. Лишь однажды пришло сухое сообщение: "Задерживаюсь. Дела".
И вот он стоит на пороге, и от него пахнет... солнцем. Не московской слякотью, не офисным кондиционером — а именно солнцем, тем самым, что оставляет на коже золотистый оттенок и легкий аромат морской соли.
— Ты... загорел, — произношу я, ощущая, как в груди закипает что-то холодное и тяжелое.
Он неловко проводит рукой по лицу, будто пытаясь стереть этот предательский загар:
— Это... эээ... в солярии. Коллеги позвали.
Машенька тянет к нему ручки, радостно лепеча: "Папа! Папа приехал!", но он лишь рассеянно гладит ее по голове, оглядывая квартиру — грязные пеленки на стуле, немытую посуду в раковине, меня, в растянутом свитере и с темными кругами под глазами.
— Где твой загранпаспорт? — спрашиваю я неожиданно для себя.
Он замирает, и в его глазах мелькает паника дикого зверя, попавшего в капкан.
— Зачем?
— Покажи.
Тишина. Даже Маша замолкает, чувствуя напряжение.
— Ладно, — он вдруг сникает, — был в Турции. Всего четыре дня.
— Четыре дня? — мой голос звучит неестественно высоко. — А мы здесь...
— Я для вас старался! — внезапно взрывается он. — Ты же сама ноешь, что устала, что денег не хватает! Вот я и поехал отдохнуть, чтобы работать продуктивнее!
Я смотрю на этого человека — на его новые часы, на дорогую рубашку, на лицо, которое уже не кажется мне таким родным — и вдруг понимаю, что больше не злюсь. Просто... устала.
— Уходи, — говорю я тихо. — Возьми свои вещи и уходи.
Теперь, когда Машенька спрашивает про папу, я рассказываю ей сказку о путешественнике, который так любил ездить в дальние страны, что однажды забыл дорогу домой.
А в ящике комода лежит его загранпаспорт с печатью аэропорта Анталии. Иногда я достаю его и рассматриваю дату — как раз тогда, когда у Маши была температура сорок, а я три ночи не спала, сидя у ее кровати.
Но это уже не больно. Просто однажды понимаешь — некоторые люди действительно рождаются с билетом в один конец. И хорошо, если вовремя это замечаешь.
P.S. Вчера встретила его у супермаркета — с новой девушкой. Они выбирали солнцезащитный крем. "Снова в Турцию?" — спросила я. Он покраснел, но быстро нашелся: "Для работы! Клиента нужно встречать!"
Машенька, держа меня за руку, вдруг сказала: "Мама, а этот дядя тоже забыл дорогу домой?"
Видимо, сказки она слушает внимательнее, чем я думала.