Деньги кончились так внезапно, что я поначалу даже не осознала масштаб катастрофы. Зарплату задержали уже на месяц, кредитка трещала по швам, а впереди маячил платёж по ипотеке. Кто бы мог подумать, что я, Анна Сергеевна Маркина, всегда гордившаяся своей финансовой независимостью, окажусь в такой ситуации в тридцать четыре года.
Решение пришло само собой. Дача бабушки Вали, которая уже три года как перешла мне по наследству, стояла полузаброшенная — посреди соснового леса, в часе езды от города. Старенький домик с участком в шесть соток, скрипучими половицами и запахом сушёных яблок, который въелся в стены ещё с бабушкиных времён.
«В конце концов, — думала я, расхаживая туда-сюда по кухне, — я всё равно езжу туда раз в месяц, а то и реже. Кому нужен этот груз ответственности? Крыша прохудилась, забор покосился, да и вообще... Продам — и решу все проблемы одним махом».
Решение созрело быстро. Я позвонила риэлтору, которого нашла по объявлению в интернете. Алексей, шустрый парень лет тридцати, оценил участок в полтора миллиона. «Маловато будет», — возразила я, вспоминая, как дед своими руками строил этот дом, как бабушка выхаживала яблони и смородиновые кусты. «Ну, может, до двух и дотянем, но это потолок. Сами понимаете, домик-то старенький, коммуникации... Да и место не самое козырное», — ответил он, записывая что-то в блокнот.
Я согласилась. Что толку торговаться, когда деньги нужны здесь и сейчас? Да и кто в наше время будет переплачивать за деревянный домик с печкой вместо центрального отопления?
Перед продажей я поехала на дачу — в последний раз. Не взяла с собой ничего, кроме большой спортивной сумки для вещей, которые хотела забрать на память. Открыла скрипучую калитку, и сердце защемило — такой родной показалась эта покосившаяся постройка с выцветшими наличниками, которые дед когда-то вырезал своими руками.
В домике пахло сыростью и застоявшимся воздухом. Я распахнула окна, и в комнаты ворвался запах хвои и прелых листьев. Сложно передать словами, что я почувствовала, когда стояла посреди гостиной, где раньше собиралась вся наша семья. Вот здесь, на диване с продавленными пружинами, дедушка учил меня играть в шахматы. А там, у окна, бабушка вязала бесконечные носки и рассказывала истории о своей молодости — о войне, о том, как познакомилась с дедом, о том, как строили этот дом.
«Ну и что я делаю?» — промелькнула мысль, но я тут же отогнала ее. «Не раскисай, Аня. Это просто дом, просто стены. Вещи не могут быть важнее людей и реальных проблем».
В сумку отправились фотоальбомы, бабушкина шкатулка с пуговицами, которую я обожала в детстве, дедушкин видавший виды бинокль и несколько книг с пожелтевшими страницами. Остальное... остальное я решила оставить. Мебель уже входила в стоимость дачи, а всякие банки, кастрюли и садовый инвентарь... Кому это нужно в городской квартире?
Переговоры прошли быстро. Покупатели — молодая семья с двумя детьми — даже не особо торговались. Сказали, что давно искали что-то подобное для летнего отдыха. Я украдкой наблюдала, как их сын, мальчик лет шести, с восторгом носился по участку, точь-в-точь как я в его возрасте. Это немного успокоило совесть.
В день сделки я подписала документы, получила деньги и отдала ключи. Всё. Точка. Дело сделано.
Первое время было даже легко. Я закрыла кредитку, внесла платёж по ипотеке, купила новый ноутбук взамен сломавшегося. Даже отложила немного на «чёрный день». На работе дела наладились, зарплату начали платить вовремя. Жизнь вошла в привычную колею.
А потом наступило лето.
Июньская жара накрыла город душным покрывалом. Асфальт плавился под ногами, в квартире было нечем дышать. Кондиционер гудел, не переставая, но легче не становилось. И тогда, в один особенно душный вечер, меня накрыло.
Я поймала себя на мысли, что машинально собираю сумку. Купальник, полотенце, крем от загара, книжка... На дачу. Как делала каждое лето с самого детства. И тут же вспомнила — нет больше дачи. Нет спасения от городской духоты, нет прохладного соснового леса, нет вечеров на веранде с кружкой чая и старым радиоприёмником.
Это было первое осознание потери. Но не последнее.
Следующий удар пришёлся на середину июля, когда коллега принесла на работу банку малинового варенья. «С дачи, — похвасталась она. — Сама варила». Я смотрела на тёмно-красные ягоды в сиропе и чувствовала, как к горлу подкатывает ком. Бабушкина малина. Самая сладкая, самая ароматная. Каждое лето мы с ней перебирали ягоды, сидя на крылечке. Она учила меня варить варенье «пятиминутку» — «чтоб витамины сохранились».
А потом был август с его звездопадами. Подруга выложила фото в соцсети — лежит на раскладушке посреди сада, над головой россыпь звёзд. А я... я вспомнила, как мы с дедом забирались на чердак дачи. Он расстилал старый матрас на полу, и мы лежали у слухового окна, глядя в ночное небо. Дед показывал созвездия и рассказывал мифы, связанные с ними. Большая Медведица, Кассиопея, Орион... Эти названия до сих пор отзываются во мне детским восторгом и ощущением бесконечности мира.
Осенью стало чуть легче. Город с его суетой затянул, закружил. Но иногда, проходя мимо рынка с овощами и фруктами, я замирала у прилавков с яблоками. Бабушкины антоновки — кисло-сладкие, с характерным ароматом — не сравнятся ни с какими магазинными. А варенье из них, с целыми дольками... Таких больше нигде не найдёшь.
Зимой накатило снова. В детстве мы с братом обожали зимние выходные на даче. Дед растапливал печь до жара, в доме становилось уютно и сонно. А мы носились по сугробам, строили крепости, возвращались румяные, с мокрыми варежками и счастливыми глазами. Бабушка отпаивала нас горячим чаем с мёдом и своими фирменными пирожками с капустой.
Весной я не выдержала. Села в машину и поехала — просто посмотреть. Не заходить, не беспокоить новых хозяев, просто пройти мимо, взглянуть одним глазком.
Дом было не узнать. Новые владельцы явно вложились в ремонт: свежевыкрашенные стены, новая крыша, аккуратный забор. Во дворе — детские качели и песочница. Всё чистенько, аккуратно... и совсем не так, как помнила я.
Я стояла за углом соседнего участка и смотрела, как женщина развешивает бельё на верёвке между яблонями — тех самых, которые посадила моя бабушка. Маленькая девочка помогала ей, подавая прищепки. Они смеялись. А я вдруг отчётливо поняла, что потеряла не просто дом. Я потеряла часть себя.
Деньги давно закончились. Они решили сиюминутные проблемы, но не принесли того облегчения, на которое я рассчитывала. А взамен я лишилась места силы, где хранились воспоминания трёх поколений нашей семьи.
Сейчас, спустя год после продажи, я иногда просыпаюсь среди ночи с ощущением тоски, которую трудно описать словами. Это не просто ностальгия по прошлому — это чувство утраты части своей идентичности. Словно я отрезала ветвь родового древа и выбросила её на свалку.
Возможно, когда-нибудь я смогу накопить достаточно, чтобы купить новую дачу. Посадить свои яблони, завести традиции, создать новые воспоминания. Но это будет уже другая история, другое место. А бабушкин дом с его скрипучими половицами, старыми фотографиями на стенах и запахом сушёных яблок останется только в моей памяти — как напоминание о том, что некоторые вещи нельзя измерить деньгами.
И когда я слышу, как кто-то из знакомых рассуждает о продаже родительского дома или дачи, я молчу. Потому что знаю: то, что кажется простым решением финансовых проблем сегодня, может обернуться незаживающей раной завтра. И эта рана будет саднить каждый раз, когда ты увидишь яблоню в цвету, услышишь стрекот кузнечиков в высокой траве или почувствуешь запах свежескошенного сена.
Есть вещи, которые продавать нельзя. Просто нельзя — и всё.