Горькая ягода 134
Трамвай приволокся к окраине города с протяжным гулом, словно устал от долгой дороги. Железные колеса его скрипели на каждом повороте, будто жаловались на тяжесть своей ноши. За время пути вагон опустел, растерял почти всех пассажиров — на конечной остались лишь Галка с дочкой да какой-то старичок.
Галка встала, огляделась вокруг, аккуратно спустила санки с Василисой и сошла на заснеженную землю. Ноги сразу утонули в сугробе, холод пробрался сквозь пальто.
На улице стояла тишина, наполненная морозным дыханием зимы. Казалось, вся улица уже спит крепким сном. Свет горел лишь в редких окнах — тускло, словно нехотя, пробиваясь сквозь занавески. Снег хрустел под ногами звонко, словно стекло, каждый шаг отдавался в воздухе.
— Холодно, — поёжилась Галка, поправляя платок на голове.
Она остановилась, наклонилась к дочке, поправила одеяло, укутала получше.
— Да ладно... — прошептала она себе под нос. — Переживём. Не такое видали.
Галка зашагала быстрее. Усталость чувствовалась во всем теле, ноги гудели после долгой дороги, но она шла уверенно, не сбавляя темпа. Санки скользили позади, оставляя на снегу две ровные полосы. Она знала твердо: сейчас главное — дойти до места. Добраться до дома бабы Груни. А там уж как сложится.
Дом встретил тёмными окнами. Галя остановилась у калитки. Сердце заныло тревожно.
А если бабки Груни нет?
Всё бывает. Куда тогда? Где ночевать с ребёнком?
Галя подошла к двери, несмело постучала. Ответа не было.
Она подождала немного — и постучала ещё. Громче.
Потом ещё раз — кулаком. С отчаянием. Василиса заворочалась в санках, пискнула.
И вдруг дверь приоткрылась, в проёме показалась сутулая фигура в теплом платке.
— Кто тут так грохает, а? — хрипловато раздалось из темноты.
— Баба Груня… это я… Галка, — голос у Гали дрогнул.
Старуха всмотрелась, прищурилась. Потом ахнула:
— Да гляди ты… Галка? Да с дитем, знать?— бабка сделала шаг назад, пропуская вперед нежданную гостью.
Галя молча наклонилась, подняла Василису, ввезла сани в сенцы.
— Откуда ж ты, девонька, ночью-то? — удивление в голосе Груни не утихало. — Хороший хозяин собаку в такой час дома держит. А ты — с малым дитем, по улице шастаешь… Господи, мать родная…
Она хлопотала, уже закрывая дверь.
— Пошли, пошли в тепло. Печь ещё тёплая. Накормлю, постель постелю.
Галя только кивала. Чувствовала облегчение.
В избе было тепло. Как раньше, в другой жизни.
—— Дитя-то не заморозила? В такую стужу только птицы дикие по лесу летают, да и те норовят спрятаться. Откуда ты, сердешная, взялась?
— С поезда. Из города едем. Там немцы вот – вот будут. На поезд чуть сели.
- Ну, ноги унесли и слава Богу. Только бы до нас эта чума не добралась. Да вроде далеко, не дойдут, - бабка Груня хлопотала, стучала кастрюлями.
— На, попей. Поешь. Я, конечно, не ждала никого в такую пору. Ничего путного не готовила... Но хоть так погреешься, — Груня поправила угли в печи, подбросила полено. Огонь сразу схватился за сухое дерево, затрещал весело.
Галя села, поблагодарила хозяйку взглядом, медленно отхлебнула воду. Горячее мгновенно разогрело горло и грудь, разливалось по телу живительным теплом. Уставшее тело отзывалось на тепло благодарностью.
Бабка Груня постелила кровать.
- Гляжу я, дитя ты нажила. Замужем или как?
- Замужем. Костю на фронт взяли, а мы вот с Василисой к мамане.
Груня смотрела внимательно, прищурив глаза. Видела насквозь всю Галину душу, все её страхи и боль.
— А дитё чьё? Кости? — спросила прямо, без обиняков.
Галя кивнула, прижимая к себе Василису сильнее.
Бабка больше не расспрашивала. Только вздохнула тяжело.
— Ну что, Галька... Ложись. Спите. Утро вечера мудренее. Завтра поглядим, как быть. Ты не думай — не пропадёте. Деревенский народ хоть и суровый с виду, а в беде не бросит. Своих привечает, — Груня накрыла мать и дитя еще одним одеялом.
Галя кивнула благодарно. И в первый раз за долгие дни почувствовала, что она в безопасности. Под крышей, рядом с тёплой печкой, с дочкой, прижавшейся к груди. Она вытянулась. Боже, как же хорошо!
— Господи, хорошо-то как, — шептала Галя, глаза её закрывались сами собой, но долгожданный сон пришел не сразу.
Мысли, словно непослушные кони, возвращались к пакету. Он лежал где-то в сумке, но Галка не стала сейчас рыться. Не надо привлекать внимание, даже бабы Груни. Адрес, куда доставить пакет, крепко врезался в память.
«Завтра обязательно отнесу,» — думала Галя. Впервые на ум пришли слова Якима. Он ведь тогда сказал, что дело рисковое. Что много народа от этого донесения зависят. Не зря же Якима эти двое пасли. У Галки пробежался мороз по коже. А она ведь ни разу об опасности не подумала. А чего ей опасаться. Она не знает ничего. Завтра от пакета избавится и вспоминать больше не будет.
Она перевернулась на бок, поправила подушку. В памяти всплыло лицо Якима — бледное, с каплями пота на лбу.
— Жив ли? — прошептала Галя в темноту комнаты.
Вряд ли выжил, сердце подсказывало горькую правду. Хромал Яким сильно, нога совсем не слушалась. С такой хворью далеко не убежишь. А преследователи — два здоровенных молодца в тёмных одеждах — шли за ним по пятам, глаза холодные, решительные. Такие не пощадят, не остановятся, пока не доведут дело до конца.
Сердце Гали сжалось от жалости. Ничего он ей не сказал толком, не объяснил, чем занимался, за что его преследуют. Только доверил пакет, посмотрел в глаза умоляюще.
«Что же там? — мелькнула предательская мысль. — Что такого важного доверил мне Яким?»
— Не твоё дело, глупая, — строго сказала себе Галя. — Сделай, как просили. И забудь. Меньше знаешь — крепче спишь.
Глаза её постепенно сомкнулись, дыхание стало ровным. Ночная тишина окутала спящих мать и дочь своим покрывалом, принесла долгожданный покой.
Утро началось с купания Василисы. Несколько дней дороги «подарили» детским ножкам раздражение и красноту, которые несли беспокойство.
— Ишь ты, душа-водяница, — приговаривала бабка Груня, осторожно поливая ребёнка из ковшика. — Как попала в воду, так и хворь отступила.
Галя нежно гладила детские локоны, намыливала их мягкой губкой, шептала ласковые слова. Вода лечила, несла облегчение.
— Мне бы самой в баню сходить, — вздохнула Галя, глядя на ведро, от которого поднимался пар. — Всю усталость смыло бы, тело очистилось.
Бабка Груня оторвалась от своего занятия.
— Так иди, чего тут думать-то. Баня работает. Федосья, соседка моя, недавно ездила. Говорит, всё там исправно. А я с Василисой посижу, мне не впервой с ребятишками нянчиться.
— Да баня-то ладно... — Галя заворачивала притихшую Василису в чистую пелёнку. — Как бы домой добраться. Ума не приложу, как в такое время в путь отправляться.
— А куда ваш председатель приезжает по делам? Вот туда и иди, — подала идею бабка Груня. — Скажи им, чтобы, когда приедет, заехал по адресу. И адрес оставь. Он и возьмет тебя с собой. Не бросят же они бабу с дитём в чужом краю.
— Точно! — Галя оживилась, её глаза заблестели надеждой. — А я всё думала — пойти в военкомат. Они же ездят по деревням, собирают людей на фронт. Значит, бывают и в нашей деревне.
Груня согласно кивала, взяла веник, стала подметать.
- И то, и другое — верное дело. Надо хлопотать, само собой ничего не наладится, - одобрила бабка.
Галя воспользовавшись наличием горячей воды выстирала все детские вещи, стала развешивать пелёнки и одежонку на верёвке у печи. Рассказывала, как жила до войны в городе, как работала на фабрике, шила, как познакомилась со своим Костей и вышла за него замуж.
— Хороший тебе мужик попался, — заметила бабка. Она внимательно посмотрела на Галку, прищурив один глаз. — Небось, не пьёт, не буянит? Нынче с мужиками редко бывает счастье.
— Хороший, — тихо ответила Галя и на мгновение застыла. — Сейчас на фронте.
— Ну, дай Бог, чтобы вернулся, — Груня перекрестилась, посмотрела на иконы в углу и вздохнула. — Теперь только и остается, что молиться.