Рубрика - рассказы о котиках и их хозяевах
(Рассказ от имени бабушки)
Я даже не помню точно, как началась та зима. Только кажется, с каждым годом холод становился всё желейнее — всепроникающий, не только в пальцы ног, но куда-то в душу, под рёбра. Старая “сталинка” шумела батареями, а у меня в кухне всё равно гулял сквозняк. Шторы — дрожат, чайник — пьёт паром одиночества. И только трещит что-то во мне, когда совсем уж темно.
Больше пяти лет прошло, как Серёжу похоронила. Из сына — редкие открытки к праздникам да сухое “в порядке, мама” по телефону. Он ведь свою жизнь живёт, а я свою. Только моя жизнь не умеет больше смеяться.
В тот вечер, чёрный на морозе, как забытый чулок, — я села штопать рукав. Мелкая унылая работа, а что делать? Телевизор щёлкает про чужих людей, часы пыхтят, словно тоже тоскуют. И тут — что за крик-то? Сначала будто скрип двери, потом тонюсенькое мяуканье. Не показалось. Звонкое, жалобное, бьющее прямо по сердцу.
Пошла, кутаясь в старый платок, в подъезд — как на военную разведку. На холодном цементе: маленький дрожащий комочек. С ветром в глазах, мокрой шерстью, грязный и немного хромает! Тёмный, потрёпанный, левое ухо порвано. Сидит, вытянув лапку, а глаза как у моей старой детской игрушки: трясутся осколками.
— Ну кто ж тебя так… эх, Барсик ты несчастный, — почему-то сразу его так окрестила. Смешно: у самой — седина, морщины, а я тут в детские игры с котами лезу.
Соседка со второго этажа, Мария Петровна, выходит под шумок:
— Валя, не трогай его, тебе своих проблем мало? Вон, паразитов разведёшь…
А мне всё равно — я не могу его оставить здесь одного. Он дрожит, как выброшенная варежка. Котик так глянул — меня будто иголкой вонзили в место, где сердце. На руках не брыкается, сил у него уже не осталось. Только щеки грязью промазаны и нос беззащитный.
Я шепчу ему тихонечко , чтобы не испугался — "Ну что, теперь ты дома". А внутри тихо так и тепло, будто новый смысл в этот вечер открылся.
***
Поначалу, кажется, делаю всё на автомате. Принесла. Постелила старый шарф на на пол, у углу, для Барсика. Дверь захлопнула, со страхом слушаю как он себя поведёт. Завоет сейчас, наве? А он только сильнее прижался к ткани и замер, согревшись.
Пошарила в шкафу, нашла корм для собак, кормила им местных дворняг. Насыпала ему, кусочек рыбы из холодильника достала. “Вот, ешь”, — почти шепчу, не решаясь отвернуться. А он нюхает, втягивает громко носиком, смотрит больше на меня, боиться ещё. В глазах страх, но уже на такой как в подъезде.
— Никто тебя тут не обидит. Слышишь? — голос дрожит, дурой себя чувствую, вроде бы старая, опытная, а слеза уже в горле.
Котик ест с опаской. Медленно, но жадно. Между укусами будто вслушивается в мои шаги, а взгляд у него, как у воровртого кота — напуган, что хозяйка вот-вот отымет еду, выкинет на улицу и опять зима, и темень, и ничего хорошего.
Позже, беру котика на руки, трогаю перебинтованную мною лапку (я как могла промыла рану водою, в аптеку — только утром успею). Животное почти не двигается, но голову от страха чуть в плечи втягивает — будто понимает что-то важное.
***
Вечер тянется, как пряжа, а тишина в доме стала совсем иной. Я перебираю свои лекарства, может что-то найду для котика, сама только об одном и думаю: *Хоть бы этот бедолага выжил!*
Вдруг, ночью — короткий телефонный звонок. Сын? Нет, ошибка. Но неосознанно тянусь к фотографиям: сын на фоне выпускного, муж в дачном кресле. Кажется, разговоры забылись, но здесь, у моих ног — живая, дрожащая душа мирно спит, наевшись и согревшись.
Аккуратно ложу его на платок, а сама иду греть для него молоко. Окно заледенело, свет уличный размывает огоньки соседских окон. Смотрю, Барсик приподнял ухо, будто слушает, как я хожу. Пытаюсь шептать — “Всё будет хорошо, держись”.
***
К утру кот стал другим. Лёг рядом со мной, греет себя об мои старые колени. Даже замурлыкал, хотя едва слышно, будто боится окончательно поверить в добро.
Я понимаю, что я теперь его новая семья, а не посторонний прохожий. Я осознаю свою ответственность за этот маленький мягкий комочек. Пусть расходы теперь возрастут, пусть пенсии так мало, но теперь у меня есть ради кого вставать кормить, варить курочку и жить. Ради маленького, жалостливого существа, у которого теперь новая жизнь, как и у меня.
Неделю мы лечили лапку. Каждый день мазь, перевязки и хорошее питание. Пальцы дрожат, боюсь причинить ему боль. Но он, как ни странно, ни разу меня не царапнул, когда я его лечила. Не шипел даже на меня. Только смотрит — то ли с укоризной, то ли с надеждой.
Соседи косо поглядывают:
— Валюха, тебе ж не пятнадцать… за кого хлопочешь?
Смеются, капают ядом с лестницы, но я не обижаюсь — народ озлоблен, свою боль тоже прячет.
Иногда на улице встречаю Марью Петровну. Она вздыхает им пугает меня:
— Посмотришь, наплачешься с ним, все тебе загадит.
А я ей отвечаю, что жалко стало. Да и скучно было одной-то…
— Ну-ну, — кивает она, а тон другой стал, мягче.
Барсик всё ещё худой, прихрамывает, но ест с аппетитом. Несколько раз даже промурлыкал погромче, словно аплодировал: “Вот оно, счастье!” Правда, ночью всё равно приходит к моей кровати, ложится рядом, кладёт голову на край моей подушки.
Я первый раз, за долгие годы одиночества, утром улыбаюсь своему отражению. Это не только из-за кота, а потому что у меня есть рядом кто-то, кто доверился мне, замкем нужно ухаживать… Пусть даже это просто кот, который не может ответить и помочь.
Пенсия почти вся ушла на лекарства коту — не страшно, первое время я вообще ничего почти не ела, волновалась за кота. Мне теперь даже хлеб с молоком, как пир. Барсику хорошего кусочка мяса не жалко, да и мне перепадает.
Иногда вечерами сидим на кухне. Я его глажу и смотрю новости, а он урчит так спокойно и мило, по‑настоящему.
Вечером звоню сыну. Первый раз за несколько месяцев.
— Ну, как дела, мама? — слышу усталый голос, как из трубы.
Я не то чтобы привыкла говорить прямо, но рассказала:
— Кота подобрала… у подъезда — еле живой был, совсем…
— Кота?
— Барсиком назвала, — говорю, испуганно смеюсь, — хромает. Но понимает всё. Ты бы видел, какие у него глаза и шикарный цвет шерсти…
— Ты хоть фото пришли, - слышу как сын улыбается.
— Приеда, может, как время появится, посмотрю.
— Мам, ты не одна там, да? Соседки приходят?
— Нет, теперь я точно не одна, — и внутри, будто костёр заполыхал. - Со мною мой Барсик.
— Я позвоню завтра, — впервые услышала я от сына. Он вроде тоже рад, что у меня кто-то появился. - Денег сейчас переведу, на котика, и себе там купи еды.
А Барсик в это время в это время впжнл обходит квартиру, будто границы своей страны отмечает. Кухня его крепость, стул — трон, окно — смотровая площадка. Я вполголоса рассказываю коту про то, как я закрывала сыну компот, его детство и свою жизнь. Кот слушает, даже мяукает в ответ.
Так проходят дни: забота, маленькие радости и ощущение, что, может быть, нас двоих вполне достаточно для того, чтобы радоваться простому свету на окне.
***
Весна в этот раз пришла медленно — снег сползал по лужам то ли в оттепели, то ли в слезах. Барсик уже уверенно бегает, правда, лапка ещё неуклюжая, зато шкурка блестит, и в глазах кошачье озорство. Иногда, утром, он тащит за собой мой тапок, словно щенка: старческая радость, когда за тобой кто-то ходит, забытая совсем.
Я стала себе позволять чуть больше — каплю молока в чай, яблоко, новое полотенце. Сын чаще переводит денег на котика. Многие скажут: что за мелочь? А это — знак, что живу не просто из экономии, а для кого‑то. В квартире снова пахнет выпечкой, а не сыростью.
***
И тут — звонок. Сын.
— Мама, привет...
— Здравствуй, Серёжа, — говорю, роняя голос, чтобы не показать слёз. Яс соскучилась, а он давно не приезжал.
— Как там Барсик? Фотку не пришлёшь? — спрашивает, не так холодно, даже с интересом.
Снимаю Барсика на старый телефон: он сел прямо, взгляд умный, ухо всё ещё слегка надорвано, а в усах будто приключения. Сын смеётся:
— Вы оба друг друга стоите.
— А и стоим, — соглашаюсь, сама не веря, что эти слова мои.
***
На пасху Серёжа позвонил:
— Мам, я к тебе заеду. Посмотрю на твоего Барсика.
Я задыхаюсь от радости — не ожидала.
— Конечно, приезжай!
Впервые за несколько лет мою квартиру, убираю не печально, а с азартом: натираю утюгом скатерть, вытаскиваю сервиз — всё хочу, чтобы сын увидел, что я ещё тут, ещё могу, ещё не растворилась.
***
Когда Серёжа приехал, Барсик первым делом залез ему на колени, хотя обычно к чужим даже близко не подходил. А сын гладит этот лохматый комок, а мне кажется, будто сердце на старом месте, а внутри не боль, а радость… Тихая, невыразимая.
Мы долго говорим обо всём. О коте, о доме, даже о папе, которого давно нет с нами. Он впервые за последнее время спросил, не тяжело ли мне, не нужна ли помощь по дому. Летом обещал взять с собой на дачу — и меня, и Барсика. Впервые за многие годы мечтаю — снова по-настоящему, строю планы на лето.
Теплее стало в душе, заметнее свет. Даже если завтра снова тоска — я знаю, что теперь у меня есть за‑кем и для‑чего жить.
***
Кот притаился на окне, умывается на солнце. Сын у двери машет рукой:
— Я буду звонить чаще. И... мам, спасибо тебе за Барсика.
Я улыбаюсь, — не могу сдержать слёз, но это уже другие слёзы.
Когда кого‑то жалеешь и лечишь — лечишь себя. Новый день уже не страшен.