— Мама, объясни мне, что это значит? — Андрей положил на стол перед матерью лист бумаги. Пальцы его подрагивали. — Я вложил последние деньги в этот дом. Последние! А теперь узнаю, что ты... отдала его Петьке?
Нина Сергеевна медленно сняла очки, потерла переносицу. Морщинистые руки выдавали возраст, которому она никогда не хотела поддаваться. В кухне пахло яблочным пирогом — запах из прошлого, из детства, когда всё было проще.
— Сядь, — сказала она тихо. — Пожалуйста.
Андрей прошелся по кухне, стиснув зубы. Остановился у окна, выдохнул.
— Шесть лет я копил эти деньги, — произнес он тише, не оборачиваясь. — Ипотеку не брал, потому что после того кризиса банки драли три шкуры. Ночами не спал, подработки брал. И когда наконец купил этот дом...
Он повернулся к матери:
— Почему, мам?
Нина Сергеевна смотрела в окно на старую яблоню. Двадцать лет назад они с мужем посадили её. Теперь ни мужа, ни большинства яблок — только она и эти бесконечные разборки между сыновьями.
— Андрюша, — её голос дрогнул. Руки сцепились в замок так, что побелели костяшки. — Я никогда не хотела делать тебе больно. Никогда.
— Но сделала.
— Есть вещи, которые ты не знаешь, — она говорила тихо, словно каждое слово давалось ей с трудом. — Петя...
— Петя, Петя! — Андрей невесело усмехнулся. — Всегда только Петя!
Он прислонился к холодильнику, скрестив руки на груди.
— Меня выгнали с работы, когда фирма развалилась. Пришлось начинать с нуля. А ты тогда сказала: "Сам виноват, нечего было в эту контору идти". Когда я жил в съёмной квартире с текущей крышей, ты сказала: "Потерпи, сынок, всем тяжело". — Он посмотрел матери прямо в глаза. — А когда у Пети проблемы — ты сразу и деньги находишь, и решения.
— Я плохая мать, — прошептала она. — Знаю. Но сейчас...
— Теперь мне сорок три, мама. Сорок три! И я наконец-то смог купить свой дом. Не квартиру в хрущёвке, а нормальный дом, с участком, где можно... — он осёкся, махнул рукой. — Неважно. Где теперь деньги? Ты хоть понимаешь, что натворила?
Нина Сергеевна достала из кармана фартука смятую пачку сигарет. Бросила десять лет назад, но всегда держала одну пачку. На чёрный день, говорила она. День настал.
— Я три месяца не сплю по ночам, — тихо сказала она, разглаживая пачку дрожащими пальцами. — Каждый раз, когда звонит телефон, я думаю: "Вот и всё". Каждый раз.
— О чём ты говоришь?
— Петя болен. — Она подняла взгляд на сына. — Очень болен.
Андрей фыркнул.
— Опять эти твои отговорки! То у него депрессия, то проблемы с девушкой. У всех проблемы, мама!
— У него рак, Андрей. Четвёртая стадия.
Слова повисли в воздухе. Андрей замер, и что-то внутри него оборвалось.
— Что? — едва слышно произнес он.
Нина Сергеевна сгорбилась, став вдруг совсем старой.
— Он не хотел, чтобы ты знал. Он взял с меня слово. Но ему нужны деньги на лечение, экспериментальное, в Израиле. Это его единственный шанс. — Её глаза наполнились слезами. — Я не могу похоронить собственного ребёнка, понимаешь? Не могу.
Андрей медленно опустился на стул напротив матери. Его гнев никуда не делся, но внутри вдруг образовалась пустота.
— Почему... почему он мне не сказал?
— Потому что знает тебя. — Она грустно улыбнулась. — Знает, что ты бы всё бросил, начал помогать. Отдал бы всё до копейки. И остался бы ни с чем. Опять.
Андрей покачал головой:
— Но дом, мама... Можно было продать квартиру, машину... У тебя есть сбережения, в конце концов.
Нина Сергеевна горько усмехнулась.
— Всё уже продано, Андрюша. — Она развела руками. — Моя квартира, его машина, дача в Подмосковье. Все мои сбережения ушли на первый курс лечения, который не помог. — Она потерла лоб. — Нам нужно было ещё пятнадцать миллионов. Твой дом — последнее, что можно было продать.
— Но почему ты не сказала мне? Почему просто взяла и...
Входная дверь тихо скрипнула. Они оба замерли. В проёме кухни появился Пётр — бледный, с заострившимися чертами лица, но всё с той же упрямой складкой у губ, как у их отца.
— Потому что я запретил ей говорить, — сказал он, держась за дверной косяк. — Привет, брат.
Андрей медленно поднялся. Они смотрели друг на друга — погодки, такие разные и такие похожие одновременно.
— Как давно? — только и спросил Андрей.
— Восемь месяцев, — Пётр попытался улыбнуться. — Хотел справиться сам. Не вышло.
Он прошел к столу и тяжело опустился на стул. Стало заметно, как сильно он похудел — рубашка висела на нём как на вешалке.
— Я боролся, правда, — он посмотрел на брата исподлобья, словно оправдываясь. — Но когда стало понятно, что обычные методы не помогают... — Он сжал кулаки. — Я не хотел быть обузой. Ни для кого. Особенно для тебя.
— Ты мог просто попросить, — сказал Андрей, чувствуя, как внутри всё дрожит. — Просто рассказать.
— И что бы ты сделал? — в голосе Петра послышалась горечь. — Отдал все деньги? А сам опять в съёмную конуру с протекающей крышей?
— Лучше бы так, чем... вот это, — Андрей обвёл рукой кухню, словно в ней материализовалось случившееся.
— Поэтому я и молчал, — Пётр опустил голову. — Ты всегда был таким — готов отдать последнюю рубашку. А я... я просто хочу уйти спокойно, если не выйдет с лечением.
— Прекрати! — одновременно воскликнули Андрей и мать.
Наступила тяжёлая тишина. Только тикали старые часы на стене — те самые, что отец когда-то привёз из командировки в Прагу.
— Помнишь, как папа вернулся тогда? — неожиданно спросил Андрей. — С этими часами и двумя игрушечными танками.
Пётр слабо улыбнулся.
— Ещё бы. Ты свой разбил в первый же день.
— А ты сохранил, — кивнул Андрей. — Ты всегда был бережливым. Я — транжирой.
— Зато ты всегда умел радоваться моменту.
Нина Сергеевна смотрела на своих сыновей, и ей казалось, что они снова маленькие, сидят на этой самой кухне, делят последнее печенье.
— Я не отдам тебе дом, — вдруг твёрдо сказал Андрей. Мать вздрогнула, но он продолжил: — Я его продам сам. И поеду с тобой. Кто-то должен за тобой присматривать в этом Израиле.
Пётр медленно покачал головой:
— Не нужно, Андрюш. Ты не понимаешь, там всё...
— Помолчи, — спокойно перебил Андрей. — Просто помолчи, ладно? Теперь мы будем делать по-моему.
Он вытащил телефон и начал что-то искать.
— Что ты делаешь? — шепотом спросила мать.
— Смотрю, сколько стоит аренда жилья в Тель-Авиве на два месяца, — ответил Андрей, не отрываясь от экрана. — И да, я беру отпуск. За свой счёт, если придётся.
— Но как же твоя работа? Дом? — растерянно пробормотала Нина Сергеевна.
— Работу я найду, — твёрдо сказал Андрей. — Не впервой. А дом... — он поднял глаза на брата, — дом мы купим потом. Вместе. Когда ты поправишься.
Пётр долго смотрел на него, как будто пытался что-то сказать, но не находил слов. Потом провел ладонью по лицу, пряча глаза.
— Ты всегда был упрямым ослом.
— А ты всегда считал, что должен справляться один. — Андрей положил телефон. — Знаешь, это не так работает. Не в нашей семье.
Нина Сергеевна смотрела на своих мальчиков, уже давно не мальчиков, и чувствовала, как что-то отпускает внутри — тот холодный, твёрдый комок страха, с которым она жила последние месяцы.
— Я пирог испекла, — вдруг сказала она. — Яблочный. С корицей. Как вы любили.
— С корицей и кардамоном, — поправил Пётр. — Помнишь, Андрюх, как мы спорили, кому достанется корочка?
— А ты всегда делил ровно пополам, — Андрей слабо улыбнулся. — До миллиметра.
— Потому что иначе ты бы съел весь пирог. Без остатка.
Братья посмотрели друг на друга, и что-то невысказанное, но важное промелькнуло между ними.
— А помнишь, как мы хотели построить домик на дереве? — вдруг спросил Пётр. — У бабушки в саду.
— Ты нарисовал чертёж, а я все доски разломал, — кивнул Андрей.
— Но мы всё равно построили. Кривой, но наш.
Нина Сергеевна принесла пирог, разрезала на три части. Пётр, как и в детстве, придирчиво проверил, одинаковые ли куски.
Сидя за столом, глядя на мать и брата, Андрей думал о том, как странно всё обернулось. Дом, который он считал своим будущим, неожиданно стал спасением для брата. Может, в этом и есть какой-то высший смысл? Может, дом всегда был лишь средством, а не целью?
Он наблюдал за Петром, который, несмотря на болезнь, смаковал каждый кусочек пирога, словно возвращаясь в детство, и впервые за день почувствовал что-то похожее на покой. Они справятся. Должны справиться.
— Знаешь, — сказал Пётр, глядя на брата, — я никогда не говорил, но... я всегда тобой гордился. Твоим упрямством. Ты падаешь и поднимаешься. Каждый раз.
Андрей на секунду отвернулся, сморгнул что-то предательски защипавшее в глазах.
Ведь семья — это не только общая кровь и фамилия. Это готовность отдать последнее, когда нужно. И умение прощать, даже когда больно.
А дом... что ж, дом подождёт. В конце концов, настоящий дом — это не стены и крыша. Это люди, ради которых ты готов эти стены разрушить.
Эта история заставляет задуматься: что для нас по-настоящему важно в жизни? Материальные ценности, которые можно потерять в один миг, или отношения с близкими, которые могут стать опорой в самые трудные времена? Поделитесь своим мнением в комментариях.