Ален Бадью (р. 1937) – плодовитый и популярный писатель, последний живой представитель французской философии эпохи формирования постмодернизма, личный товарищ её тогдашних лидеров. Он же сделал, пожалуй, единственную значимую попытку преодолеть, как бы изнутри, их позицию, отрицающую системность философии. Сжато эта программа изложена им в «Манифесте философии», его я тут и буду цитировать. В нём Бадью претендует, «повторив жест Платона», заново отстроить философию в качестве универсальной доктрины. Но, как сказал уже Козьма Прутков, «Если на клетке со слоном увидишь надпись “Буйвол” – не верь глазам своим». На мой взгляд, учение Бадью является как раз вариантом постмодернистского разрушения философии.
Осуществляет Бадью свою задачу через построение глобальной «философии события». Такой выбор центральной категории сразу выдает релятивистские наклонности автора, общие у него со всей традицией постмодернизма. Если главное в мире – сами события, а не связь между ними, то объективные законы реальности должны, в лучшем случае, отступить на задний план перед пестротой бытия и многообразием субъективных мнений. Систематической философии просто нечего делать в мире, где якобы отсутствует существенная общность и закономерная связь явлений.
Таким образом, с первого шага ясно, что Бадью только переряживает идеи постмодернизма. И погружаться в его философию из учений его постмодернистских предшественников – всё равно что, напр., пересаживаться из бадьи с зеленой бадягой в бадью с желтой бадягой. Но принцип конкретности истины требует, всё же, рассмотреть основные моменты его учения.
Своё «отстраивание» универсальной философии Бадью начинает с заявления, что у неё есть четыре «условия», они же её «родовые процедуры»: «матема, поэма, политическое изобретение и любовь». Заметьте: по отдельности! Бадью как бы забывает, что все эти «процедуры» являются порождением общего и действительно родового процесса, который отличает нас от животных и, в частности, побуждает нас философствовать. Это – целенаправленное преобразование природы людьми, т.е. наша производственная практика.
«Как будто» забывает, потому что Бадью всю жизнь примазывался к марксизму, а в марксизме практика на первом плане. Именно она, по учению Маркса и Энгельса, определяет все «политические изобретения», формы семейных и любовных отношений, а также развитие всякого художества. О «матеме» (науке) что и говорить: в общественной форме она и существует ради практики. Ну ладно, не нравится тебе этот марксистский тезис, так ты его покритикуй, или хотя бы помяни недобрым словом. Но нет: наш герой «отстраивает» фигуру умолчания.
Бадью неплохо, в целом, пишет о смысловом значении техники. Но опять-таки не хочет замечать, что техника есть именно способ и орудие развития производственной практики. Поэтому естественным для себя образом заключает, что «Планетарное господство техники кладёт конец философии». Такой философии, бадейной или бадяжной, релятивистской или субъективистской, – конечно же, кладёт. Но это не значит, к сожалению, что такая философия сразу прекращается. Наоборот, она с энергией отчаянья цепляется за жизнь, топя под собой научную философскую мысль.
Поскольку практика, как источник целостности философского знания, скрыта от Бадью по его собственному умыслу, связи философии с другими «условиями» её бытия предстают у него как внешние «подшивки» (в русском тексте «швы»). Вслед за всеми разрушителями философии, мсье Бадью прямо и решительно отказывается от «энциклопедической» системности, и принимает системность только как полную совокупность этих «швов». Хотя всем понятно, что система строится имманентными внутренними связями, а не бюрократическими подшивками разных «процедур» (его словечко) в одну папку с ушами. Но даже применение дырокола в канцелярской подшивке бумаг находит, как мы увидим, аналогию в учении Бадью.
«Истина бывает, – пишет он, – только научной, художественной, политической или любовной». Что такое художественная, политическая или любовная истина, до мсье Бадью известно не было, и у него поясняется смутно, но всё же показательно. Говорится, напр., что «Любовь есть производство, в верности событию-встрече, истины про Двоицу». А мы думали, в простоте своей, что любовь есть душевное и телесное единение индивидов для производства и воспитания новых поколений человечества. Но в эпоху постмодернизма эта простота, видать, «не катит». Повстречались, пособытились – и, как говорится, горшок о горшок, кто дальше отскочит. Свободные, блин, люди!.. И мсье Бадью завершает свои размышления о любви велемудрым откровением: «Дело в том, что любовь скорее пополняет жизнь, чем связывает её с какой-то другой».
Впрочем, для концепции А. Бадью вряд ли важно, как именно трактуются истины в «родовых подшивках» философии. Ведь по его учению любая истина «образует в знании дыру» (вот он где, дырокол!) А дыра от дыры отличается разве что количественно, но не качественно.
К тому же, якобы, «сама по себе философия истин не производит». Это мы тоже слышали от многих, а неопозитивист Людвиг Витгенштейн только об этом и токовал… э, простите – толковал. Нет большой оригинальности и в заявлении мсье Бадью, что «философия изрекает не истину, а стечение, то есть мыслимое соединение, истин». Ещё основатель позитивизма О. Конт мог бы вписать это положение в свою (потому и не удавшуюся) программу «синтетической философии», как якобы собрания и формального утрясания всех результатов конкретной науки. Правда, Конт ещё не владел тем вычурным постмодернистским языком, коим виртуозно оперирует мсье Бадью.
Но если здесь додумывать до конца, как того требует «матема» (а Бадью – математик по первой профессии), то получается, что предмет философии есть стечение и соединение… дыр. И ещё, как он выражается, «пробоин во времени» (другой аспект дырокола).
Лично я никогда не сомневался, что постмодернисты производят в познании именно, и только, дыры и пробоины. Но можно ли изящнее похоронить философию, под лозунгом её возрождения в качестве универсальной доктрины?.. И притом – по старому позитивистскому обряду. Браво, мсье Бадью! Ай да Бадью, ай да… впрочем, это уже о Пушкине.
И ведь писали его старшие соратники, господа Делёз и Гваттари: «Философия состоит не в знании и вдохновляется не истиной, а такими категориями, как Интересное, Примечательное или Значительное, которыми и определяется удача или неудача». Короче, важно хайп произвести, при чём тут истина! Этой установке мсье Бадью честно следует, но почему-то (думаю, по недоразумению) на сём не успокаивается, и продолжает говорить об истине. «Поскольку, – вещает он, – бытие множественно и нужно [о, если нужно!!], чтобы истина была, истина будет некоей множественностью, стало быть – множественной частью ситуации, истиной которой она является… Любая истина пост-событийна».
В «простецком» изложении читай: по любому вопросу может быть сколько угодно «истин»; но всерьёз можно только констатировать лишь бессистемную пестроту мнений, одно из которых потом случайно совпало с реальностью. «В частности, – продолжает мсье Бадью, – не бывает “структурной” или объективной истины». – Ну почему же «в частности»?.. Обидно даже! Ведь это как раз коренное положение всякого релятивизма и субъективизма, от античности (Протагор, Горгий и др.) до наших, ваших и всех будущих времён! И для всех возможных релятивистских бадей и бадяг, без малейшего изъятия!
А поскольку мсье Бадью предусмотрительно отбросил из своего учения созидательную практику, то подтвердить объективность истины внутри его учения стало нечем. Накося-выкуси, зловредный объективист, враг свободы мышления по личному произволу! Теперь уж никто и ничто, включая всю историческую действительность, не вправе связать полёт нашей фантазии, – хоть бы она исходила от нашей левой ягодицы, и относилась бы к рассудку как «к самому озлобленному врагу мысли». Именно так, и вполне открыто, относится к нему сам мсье Бадью. Вот уж поистине революционное осмысление марксизма, куда там Ульянову-Ленину!
И ближе к завершению «Манифеста» Бадью раскрыл, наконец, основную задачу и сердечную тайну своей «возрожденческой» мысли. Она «состоит в том, чтобы произвести такое понятие субъекта, которое не поддерживалось бы никаким упоминанием об объекте, субъект, если можно так выразиться, без визави. У этого места плохая репутация, поскольку оно вызывает в памяти абсолютный идеализм епископа Беркли. И однако же я стремлюсь к тому, чтобы его занять». – Что и требовалось доказать, как выражаются математики! А все добадейные марксисты теперь уж не просто переворачиваются в гробу, а вертятся в нём как ядерный волчок.
Субъективный идеализм Джорджа Беркли и есть та капитальная бадья с разноцветной, изумительно склизкой и пахучей бадягой, в которую неизбежно, в конечном счете, погружаются все релятивисты и субъективисты, в т.ч. – все постмодернисты, философские и не очень, и как бы они сами себя ни обзывали. И наш автор, при всей его манерности и вычурности, при всех как бы особенных претензиях, непременно должен был попасть в неё по всем законам, божеским и человеческим, объективным и субъективным, пусть даже путём самого странного из аттракторов.
Ведь релятивизм всегда ведет к солипсизму, в наборе с агностицизмом, алогизмом, иррационализмом, софистикой «множественных истин», эклектикой якобы независимых «швов» и пробойно-дырочной теорией познания. От софистики сам Бадью пытался открещиваться, но это говорит только о путаности его мысли, неизбежно возникающей при такой философской позиции. Чтобы не узнать в его учении кондовую 2500-летнюю софистику, нормальному специалисту пришлось бы долго биться головой о стену.
Из таких бадейных (или бадяжных) принципов с банальной логичностью выводится, что «возрождённая» по мсье Бадью философия «должна не диктовать законы истории или политике, а лишь осмыслять современное пере-открытие возможности политики, исходя из смутных событийностей». Конечно, это опрокинутый «марксистом» Бадью 11-й тезис Маркса о Фейербахе: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его». Здесь призыв Бадью тоже перекликается со всей постмодернистской эскапистской традицией, в частности, с призывом Жака Деррида изменять не реальность, а только тексты,
Под занавес мсье Бадью цитирует мистера Хайда… э, простите – Мартина Хайдеггера: «усугубление – одно из фундаментальных, решающих условий рождения чего бы то ни было великого». Вот Бадью и усугубил донельзя релятивистско-субъективистскую гниль, этим стремясь обрести величие на постмодернистской философской помойке. И в глазах обитателей этой помойки кое-что ему удаётся. Но поздравлять его с ЭТИМ мне как-то не хочется. Хотя лично Бадью я желаю и крепкого здоровья, и многих ещё лет жизни.
Мог бы добавить, но боюсь надоесть читателю. И самому уже надоело пересаживаться из бадьи в бадью, всё с такой же противной бадягой. Это вам не Баден-Баден. Отмечу только, что претензии Бадью на представление марксизма и до меня многократно разоблачались, и что моя поддержка этих разоблачений не означает, что я полностью разделяю учение марксизма. Хотя оно, всё-таки, ближе к науке, чем откровения мсье Бадью.
По опыту знаю, что кто-то рассердится на меня за его критику, видя в ней кощунственное покушение рядового отечественного специалиста на западных философских кумиров. И вот, устыдясь своего немодного критиканства, я готов уже подписаться под известной примирительной фразой: «Не стреляйте в пианиста, он играет, как может!» А кто для вас этот пианист, Ален Бадью или я сам, решайте, пожалуйста, тоже сами.
Постмодернистской философии в целом посвящена главка XI.2 моего «Курса философии в стихах», на этом же канале, https://dzen.ru/a/ZywkvSoQmx6L8kda.
Кому нравится категориальное мышление, ставьте лайки и подписывайтесь. Щедрые – шлите донаты (ссылка «Поддержать» внизу справа).