...да забыли про овраги, а по ним ходить.
...Исход сражения на 90% зависел от действий Барриоса. Его бойцам предстояло проделать путь через густую растительность и камышовые заросли до Потреро-Пирис, где гуарани должны были затаиться в ожидании условного сигнала. Идти предстояло в затылок друг другу по узкой тропе, причём кавалеристы должны были вести коней в поводу. Маршал потребовал от Диаса подойти к противнику на расстояние слышимости, оставаясь при этом незамеченным — задача почти анекдотичная в своей противоречивости. В назначенный момент, ориентируясь лишь по времени, полковнику следовало устремиться на передовые части союзников.
Рескину было поручено под покровом ночи бесшумно преодолеть Лагуну Рохас и сосредоточить свои силы за пальмовыми зарослями в Ятаити-Кора. Эти подразделения также должны были оставаться невидимыми для вражеских дозоров до начала сражения. Кавалерии Рескина ставилась задача стремительно обойти тылы союзников и соединиться с кавалерией Барриоса, наступающей навстречу. В теории план выглядел безупречно – классические Канны.
...Как и следовало предполагать, синхронизировать свои действия утром 24 мая парагвайские части не смогли. Генерал Барриос планировал выйти на исходные позиции к девяти часам, но усыпанная шипастыми ветками тропа оказалась практически непроходимой для босых парагвайских солдат. Только к полудню изможденные войска, наконец, пробились через эту преграду. Диас, Марко и Рескин, давно занявшие исходные позиции, изнывали от нетерпения. Некоторые бойцы, пытаясь подавить нарастающее напряжение, прибегли к сомнительному коктейлю из каньи и пороха (порох добавляли в алкоголь из-за распространенного среди солдат поверья, что его компоненты действуют как стимулятор, придавая храбрость, уменьшая болевую чувствительность и повышая выносливость в бою — полнейшая ерунда.) Впрочем, этот импровизированный допинг не избавил их от пересохших ртов, каменеющих мышц и оглушительного стука собственных сердец, готовых выпрыгнуть из груди.
В этот самый момент бразильские застрельщики из 4-й пехотного батальона беззаботно собирали дрова на окраине Потреро-Пирис. Их возглавлял лейтенант Дионисио Серкейра, настоящий «байянский денди», впоследствии написавший книгу об этих событиях. Его пистолет мирно покоился в кобуре, а взгляд был прикован к земле в поисках подходящего хвороста.
В начале одиннадцатого дозорные заметили парагвайцев в алых туниках, пробирающихся сквозь заросли. Хотя разведчики Серкейры тоже были замечены, гуарани не открывали огонь и методично строились по подразделениям – верный признак готовящегося сражения. Ошеломленный увиденным, один из бразильских солдат бросился к лейтенанту и выпалил: «Сеньор лейтенант, лес полыхает красным от парагвайцев!».
Серкейра и его отряд благополучно вернулись к линиям союзников, но как раз в момент, когда он начал доклад о результатах вылазки, ракета Конгрива с шипением прочертила дугу в небе и упала в расположении уругвайского батальона Флорида (где уругвайским уже давно оставался только флаг), не причинив никому вреда.
Парагвайцы, ожидавшие именно этого сигнала, устремились в атаку. Одни воодушевленно исполняли национальный гимн, другие ограничивались традиционным "Ya jha! Ya jha!" ("Вперед! Вперед!").
Впрочем, эффекта неожиданности, на который так рассчитывал Лопес, не получилось. Во-первых, главнокомандующий союзников аргентинский генерал Митре собирался в этот день проводить разведку боем, поэтому в первой линии войска были в состоянии боевой готовности. Во-вторых, парагвайские приготовления были замечены не одним только Серкейрой. Если бы операция началась, как и задумывалось, в девять утра, шансы Лопеса были бы куда выше, а теперь союзники были во всеоружии.
Английский инженер Томпсон, служивший в парагвайской армии, отметил, что в течение следующих четырех часов «мушкетный огонь слился в один непрерывный гул, перекрываемый лишь канонадой союзников» – весьма красноречивое описание интенсивности боя.
На своём правом фланге парагвайцы быстро теснили бразильцев к водам Бельяко, но войска Осорио, продемонстрировав неожиданную дисциплину, перегруппировались и отбросили гуарани обратно к Потреро. Оказавшись на линии пальм, силы маршала оправились, сплотились и трижды отбили решительные атаки бразильцев.
Союзники имели огромное преимущество. Во-первых, они находились на оборудованных и укрепленных позициях, во-вторых, большинство гуарани имели крайне слабую подготовку. Наконец, вся артиллерия альянса была введена в действие, в то время как парагвайская простаивала. Союзники также имели огромный перевес в численности (три к двум, 36 тысяч союзников против 26 тысяч парагвайцев) и в вооружении. У гуарани едва ли набралась хоть сотня винтовок, а большинство мушкетов были кремневыми; у союзников практически не было гладкоствольных ружей и пушек , только нарезные (за исключением нескольких аргентинских орудий).
В разгар битвы генерал Антонио Сампайо, командующий 3-й бразильской дивизией, направил шесть из своих восьми батальонов вперёд, на выручку потрёпанным уругвайцам. Каждый солдат был нагружен, словно муравей — десять патронных ящиков и сто двадцать пять капсюлей, а за каждым батальоном следовало несколько повозок с дополнительными боеприпасами.
Бой превратился в кровавый «тяни-толкай». Одной из жертв этого «перетягивания» стал сам Сампайо. Когда его эвакуировали в тыл на носилках, войска дрогнули, но ситуацию спас появившийся в расположении 1-й дивизии генерал Осорио. Развернув коня на противника, он указал солдатам саблей направление движения, подгоняя «байанаду» (солдат из штата Байя) нелестными замечаниями о их происхождении и обещанием каждому выдачу трёхмесячного soldo e cachaça (жалованья и крепкого тростникового напитка —утешителя военных невзгод). Неизвестно, так ли это на самом деле, но 1-я дивизия вступила в бой.
Продвинувшись вперёд, бразильцы обнаружили картину впечатляющего разгрома: кавалерия Барриоса беспощадно рубила и топтала их отступающих товарищей. Парагвайские лошади, хоть и невзрачные на вид — коротконогие и худощавые — обладали замечательным стадным инстинктом. При опасности каждое отдельное животное благоразумно искало спасения в бегстве, однако в группе инстинкт брал верх над самосохранением, и куда бы ни направился вожак, все следовали за ним — даже под сосредоточенный огонь вражеских мушкетов, что вряд ли входило в их лошадиные планы на день. Всякий раз, когда пуля находила цель, глухой удар сигнализировал о её проникновении в плоть. Лошадь вздрагивала на мгновение, а затем, с удивительным упорством, продолжала движение, словно рана была мелкой неприятностью. Раненные в ногу животные приспосабливались к передвижению на трёх конечностях, а даже смертельно раненые продолжали идти вперёд, пока потеря крови не заставляла их спотыкаться, шататься и, наконец, падать.
Лошадиная отвага, какой бы впечатляющей она ни была, оказалась бессильной перед градом артиллерийских снарядов и копьями собственных растерянных всадников. Пушки союзников вели непрерывный огонь, скашивая парагвайцев смертоносной картечью.
Франсиско Зеебер — получивший образование в Пруссии капитан Аргентинской Национальной гвардии — так прокомментировал трагическую участь жертв артогня: "Люди могут упиваться убийством, и в определенные моменты это кровавое занятие бывает почти возвышенным, но давайте называть вещи своими именами — войны не что иное, как плод человеческой испорченности и низменных амбиций властолюбивых деспотов".
...Под первоначальным натиском гуарани войска союзников оставили обширные участки поля боя. Уругвайские батальоны «Независимость» и «Свобода» были рассеяны, а некоторые бразильские и уругвайские солдаты предприняли «тактическое отступление» до самого Итапиру, где их внезапное появление вызвало настоящую панику. В Корриентесе некоторые уже вообразили, что Лопес вот-вот исполнит свои угрозы.
Резерв кавалерии Рескина обошел правый фланг противника и вошел в пальмовый лес, чтобы обойти и соединиться с Барриосом в тылу Союзников; однако аргентинцы успели сформировать фронт в этом направлении и отбили их. Прорваться сумел лишь остаток одного из кавалерийских полков под командованием майора Олабарриеты. Бравый офицер с двумя десятками человек достиг места, где была назначена встреча с Барриосом; но, поскольку тот уже был разбит, им пришлось снова пробиваться с боем через построения бразильцев. Тяжело раненый Олабарриета вернулся почти один.
Артиллеристы Малле быстро оправились от первоначального шока. Как только парагвайцы вышли на открытое пространство, они столкнулись с ошеломительной мощью вражеской артиллерии, которая извергала шрапнельные заряды и 9-10-фунтовые ядра с такой скоростью, что бразильцы позже назвали её «артиллерией-револьвером» (artilharía revólver). А собственные орудия Диаса оказались совершенно бесполезными против хорошо укрепленного Fôsso de Mallet.
Почувствовав наметившийся успех, бразильцы усилили давление с флангов. Недавно ещё грозная, парагвайская кавалерия дрогнула. В центре и на левом фланге Диас и Марко оказались в незавидном положении: им пришлось противостоять генералу Флоресу, располагавшему двадцатью восемью артиллерийскими орудиями против их жалких четырех.
На протяжении всей битвы союзники имели преимущество не только в численности войск, но и огневое. Парагвайцы не задействовали артиллерийский резерв Бругеса — он, как и предупреждал инженер-полковник Виснер, остался слишком далеко. Впервые явно проявилось превосходство стрекового вооружения союзников, включая винтовки Минье, позволявших производить три выстрела в минуту с превосходной точностью. У их противников такой роскоши не наблюдалось. Немногие современные винтовки, которыми когда-то обладали парагвайцы, были безвозвратно утеряны в сражении при Эстеро-Бельяко.
Cолдатам полковника Диаса требовалось вброд перейти заболоченную протоку, удерживая мушкеты над головами, что превращало их в удобные мишени для противника. Вскоре топь наполнилась телами, и парагвайцам приходилось двигаться, наступая на полупогруженные трупы своих товарищей – мрачная импровизация живого моста. Солдаты 25 батальона, неопытные новобранцы-крестьяне, сгрудились «как стадо овец» — и, разумеется, были легко перебиты.
На левом фланге кавалерия Рескина поначалу действовала успешно, разматывая те самые кавалерийские корриентинские части, с которыми годом ранее сражалась по другую сторону Параны. Аргентинским генералам Никанору Касересу и Мануэлю Орносу долго не удавалось сплотить своих людей против парагвайцев из полка «Ака-Караха» с их примечательными «обезьяньими хвостами». Потеряв около половины состава, кавалеристы Рескина прорвались к позициям союзной артиллерии и захватили двадцать орудий. Они почти успели доставить эти трофеи к своим линиям, когда аргентинский кавалерийский резерв отбил пушки. При этом обе стороны в равной мере страдали от огня бразильской артбатареи, не делавшей различий между союзниками и противниками и щедро поливавшей поле боя ядрами и картечью. К концу сражения кавалеристы Рескина были уничтожены под корень – выживших не осталось. Парагвайские пехотинцы с мачете пытались им помочь, но лишь разделили их участь в неравном столкновении с вражеской артиллерией.
Когда дым рассеялся, всем (кроме маршала) стало очевидно, что итоги боя стали армии Лопеса катастрофическими.
Замкнуть «клещи» не удалось, на всех направлениях атаки парагвайцев были отбиты. Потери составили четыре артиллерийских орудия, пятьсот мушкетов, семьсот мечей и сабель, двести мачете, четыреста копий, пятьдесят тысяч пуль, двенадцать барабанов, пятнадцать горнов и восемь боевых знамён. Было объявлено о 4200 погибших, хотя позднее в зарослях и болотах союзники собрали около шести тысяч тел. В плен было взято 350 парагвайцев, все – раненые. Около семи тысяч парагвайцев добрались до госпиталей в Умайте и пунктов севернее, а легкораненым не разрешалось покидать позиции, им было приказано вернуться в окопы вдоль северного рукава Бельяко. Нехватка медикаментов и антисанитарные условия позднее приведут к тому, что многие из них пополнят списки погибших.
Бывшие адъютанты Лопеса, по каким-то причинам утратившие его доверие и долгое время пребывавшие в кандалах (майор Йегрос, майор Рохас и капитан Корвалан), были в то утро освобождены от оков, разжалованы до сержантов и отправлены в бой. Все трое погибли. Любимец Лопеса по имени Хосе Мартинес, произведенный в корнеты после боя на берегу, в лейтенанты после боя за Пасо-де-Патрия, в капитаны после Эстеро Бельяко, где он был ранен, отправился, по своей настойчивой просьбе, и на эту битву также, и, будучи смертельно раненым, был произведен в майоры перед смертью. Многие из торговцев Асунсьона, которые только что были рекрутированы в армию, также нашли в тот день свою смерть.
Потери со стороны союзников составили 996 убитых и 3252 раненых, в подавляющем большинстве это были бразильцы (737 убитых, 2292 раненых). Складывалось впечатление, что парагвайцы именно их выбирали первоочередной целью (что неудивительно: парагвайская пропаганда всегда была сосредоточена именно против Империи). Другой вопрос, было ли это разумно? Аргентинцы и уругвайцы показали себя в бою куда более слабыми звеньями.
Учитывая масштаб бойни, было странно, что маршал потерял всего одного старшего офицера. Напротив, все младшие офицеры были либо ранены, либо убиты. Это в корне подорвало сплоченность подразделений. Так, 40-й батальон Диаса понес 80-процентные потери, а весьма уважаемый батальон «Намби-и», состоящий из афро-парагвайцев, был уничтожен полностью.
Артиллерийское избиение произвело жуткое впечатление на самих союзников. Леон де Пайеха записал: «Эта мужественная и чистая раса, которую пороки и комфорт [ещё] не феминизировали, была закалена своей нищетой, наготой и лишениями; [эти испытания] превратили парагвайского солдата в... первоклассного [бойца]. Я с большой болью смотрю на истребление, которое они пережили ... за последний год, и спрашиваю: почему? Из-за одного человека... Парагвайский солдат заслуживает лучшей участи».
Высокие потери среди гуарани объяснялись тем, что они категорически отказывались капитулировать или же отступать от полученных ранее приказов. Когда офицер погибал, его подчинённые продолжали механически двигаться вперёд, следуя последнему полученному распоряжению. Парагвайская армия могла достигать тактических успехов, однако для стратегической победы над коалицией требовался совершенно иной подход к ведению боевых действий.
Как отмечал американский посол Чарльз Уошберн, бразильские солдаты предпочитали убивать и раненых парагвайцев, и тех, кто пытался сдаться. Причина такой жестокости была проста: парагвайцы, в основном недавние крестьяне, не признавали никаких правил ведения войны, и запросто могли ударить в спину. «Даже когда парагвайцы показывали, что сдаются, их расстреливали без всякого милосердия,» — писал Уошберн.