Ураганы под рёбрами
Первые сто лет правления Романова подошли к концу. Царь всея планеты устроил пышное празднество в честь юбилея. Страна отмечала эту дату великолепным, длинным концертом победителей художественной самодеятельности в кремлёвском дворце.
Для затравки сводный хор царских и премьерских детей выступил с песней, сочинённой Марьей Ивановной в обработке видного придворного композитора Севы Арбенина. Это была динамичная, яркая, цепляющая композиция о любви к Богу и родине, ко времени и пространству, вестнически соединившихся в сердце каждого российца.
Подарки от царя получили все участники, а победителям вручили путёвки на отдых во все царские резиденции, в лучшие отели на островах, в горах, на морских побережьях и таёжных базах.
Царица Марья носилась среди толп празднующих, как метеор, мониторя настроения, печальки, упования народа. Она читала людей как открытые книги, а когда надо, задавала уточняющие вопросы. При ней была финансовая карта на крупную сумму, и всем, кто нуждался в денежной помощи, она тут же переводила требуемую сумму.
Она нацепляла на себя столько информации, что ей срочно понадобилось сбросить её на какой-то носитель. Она связалась с Радовым, и тот прислал ей молодых продвинутых айтишников с новой разработкой – считывателем мыслей, которые аппарат облекал в удобоваримую форму.
Поэтому она подготовила отчёт в течение пары дней после торжеств и за ужином предоставила его государю.
– Что там у тебя? – спросил царь, пережёвывая молодой редис с укропом и перепелиными яйцами в сметане.
– Потом посмотришь. Это лёгкий стон народа.
– Стон?
– Ну воздыхание. Видишь ли, я продиагностировала настроения людей. В кои веки глубинка в столицу хлынула.
– И что? Так всё плохо?
– То-то и оно, что всё хорошо. Народ доволен и счастлив. Но есть предгрозовые нюансы.
– Излагай.
– Понимаешь, Святичек. Материальное благополучие народа, тучные годы, сытость и стабильность – это блестящие показатели твоего правления. Народ накормлен, одет, обут, обучен, все при интересном для каждого деле, трудятся в любимых профессиях, творчески реализуют себя. Институт семьи священен, криминал искоренен, извращения забыты, экономика процветает, бедность как таковая сведена к нулю. Вот тебе за это цём в щёку.
– Ну так что не так? Хватит интриговать.
– Народ стал активно посматривать на небо. Понятно, что в традиционном смысле – вера в Бога становится всё крепче. Но люди знают, что семья царя и ближний его круг умеют читать души, летать под облаками, перемещаться во времени, разворачивать космические панорамы, генерировать из воздуха сооружения, еду и вещи. А главное, они видят, что царица не стареет, она вечная молодка, что царю вечные сорок пять лет, премьеру – тридцать пять, царские дети достигают двадцати с лишком и останавливаются на этом возрасте.
Романов задумчиво жевал.
– Люди не ропщут, нет. Феномен сверхлюдей вызывает у них священный трепет, почтение и пиетет. Но молодые поколения тему активно обсуждают. Им хочется таких же сверхспособностей. Пока что они лишь робко мечтают о них, перешёптываются, им страшно представить себя на нашем месте. Но есть смельчаки, которые уже грезят о том, что для нас является рутиной.
Романов закончил ужин, вытер рот салфеткой, пошёл к дивану и удобно на нём расположился. Сдерживая зевок, спросил:
– Что ты предлагаешь?
– Широкое обсуждение.
– Рассекретить народу твой мандат от Зуши дарить людям вечную молодость и долголетие?
– Это лишнее.
– Вот именно. Иначе за тобой начнётся охота, дабы выпросить у тебя вечную юность. Все знают, что ты человек щедрый и безотказный. Кроме того, люди охотнее подчиняются тому, кто владеет сверхъестественными знаниями и умениями. Уравнивать низы и верхи – глупость. Я никогда на это не пойду!
Романов примостил удобнее голову на подушке и замолчал. Пару раз всхрапнул.
Марья бесшумно собрала посуду, отнесла на кухню, вымыла её, протёрла столешницы и села думать.
Она была переполнена счастьем. Годы жизни с Андреем стали покрываться патиной забвения. Она собрала прекраснейшую четверть века в ведёрко, накрыла крышкой и поставила на дальнюю полку своей памяти.
А жизнь с Романовым приобрела вкус, цвет и аромат рая. Каждый новый день казался ей лучше вчерашнего. Он был с ней ласковым и внимательным. И Марья снова превратилась в легконогую шалунью, певунью и летунью.
Она вернулась из кухни и на цыпочках пошла в спальню.
– Стоп! – приказал он. – Иди ко мне.
Марья послушно подошла и села у него в ногах, но он подтащил её к себе и уложил рядом.
– Что ты там балаболила о народных хотелках? Думаешь, всё-таки пришло время дать им кое-что сверх?
– Тебе лучше знать. Может, хотя бы разъясним им, что такая перспектива реальна для россиян, которые духовно для этого созреют? Подарим надежду. Нужно ведь расширять горизонты и указывать путь!
– Ягодка, а кто и как разработает критерии духовной зрелости?
– Как кто? Патриарх. У него есть для этого внутренние ресурсы, небесный покровитель, огромная любовь народа и поддержка семьи и царя. Пусть мышей половит.
– Он и так с государственными делами зашивается. Может, ты попробуешь? Всё равно бездельничаешь. У тебя есть всё то, что ты перечислила касательно Огнева. И именно ты уловила первый звоночек. Тебе и флаг в руки.
Марья глубоко и как будто скорбно вздохнула.
– Я ж не против. Но мне придётся консультироваться с ним.
– Думаешь, у вас всколыхнутся чувства? Марья, я ведь контачу с ним всю мою жизнь. Коллективные интересы и для меня, и для него – превыше личных. Хотя мы с ним, случалось, и дрались, и собачились, и оскаливались друг на друга! Из-за тебя. Но на работе мы всегда соратники и союзники! Подожмись и общайся с ним по-родственному. Но больше никаких любвей! Он человек трезвого ума и не будет бередить старые раны, поверь! Если только ты глазками своими не начнёшь его подначивать.
– И не подумаю!
– Мы с тобой живём хорошо?
– Очень!
– Тьфу-тьфу! Всё поняла?
– И в мыслях не было нарушать нашу тишь да гладь.
– Ну вот, заодно и пообщаетесь. Надо возобновлять родственные отношения. Ваши с ним Ашки-Ошки – члены нашего клана, скоро дадим им образование и ответственные посты. Гор – совсем взрослый мужик, светлый ум, добрая душа, я с ним с удовольствием разговаривал. У тебя с Андреем много тем для дружеского общения. Держи себя в руках, остальное приложится.
– Свят, спасибо. Приложу все усилия, чтобы оправдать твоё доверие.
– Давай, возвращайся в треугольник, только не любовный, а управленческий.
Марья положила голову ему на плечо, он поднял руку:
– Мышка, посиди под мышкой.
– Святичек.
– Ась.
– Хочется солёных огурцов.
Он с интересом скосил на неё глаза.
– И давно?
– Со вчерась.
– Что ж, устрою. Будет пацан. Девок тянет на сладкое. Я уже соскучился по маленькому. У Огнева их до фига, ходит весь из себя многодетный папаша. Вот и у меня сынишка будет! Так что, угодила, мать! Подмастила.
...Она всегда была одета по вкусу мужа, однозначно безукоризненному, изысканному. Романов не то что бы не доверял ей. Марья сама обладала безупречным эстетическим чутьём на красоту. Просто она была настолько равнодушна к своему внешнему виду, что могла вещь заносить до дыр, и ей было параллельно на статус царицы.
– Марька меня позорит, – жаловался царь Огневу. – Таскает одну и ту же тряпку, пока та на ней не истлеет. Люди думают, муж жадничает на новое. А я всё время что-то покупаю ей. Но лишь забью шкаф красивыми шмотками, а она – раз! – и скинула их дочкам, внучкам и невесткам. А те, хитрюшки, постоянно пасутся возле неё и клянчут.
– Да забей, пусть делает что хочет. Она всё равно сидит дома и в люди не выходит.
Марья действительно закопалась в свой новый проект и корпела над ним дни напролёт. В течение пары месяцев провела большую работу, порученную ей царём по её же наводке.
А затем собрала в Москве на всероссийский форум лучшие умы страны – и выработала с их помощью критерии духовной зрелости. Все участники были активными, потому что вычислили, что на кон поставлены сверхвозможности.
Выступая на закрытии конгресса, Марья осторожно намекнула, что грядут перемены в обществе, связанные со степенью готовности его к новым духовным приобретениям. Умники и умницы тотчас поняли: надо интенсивнее самосовершенствоваться, и тогда царский клан поделится своими чудо-умениями.
Подготовив отчёт, Марья пригласила Андрея на встречу, на которую позвала Ивана и Васелину. Огнев откликнулся немедленно. Решено было провести заседание в кабинете царя в его присутствии.
– Мои родные, любимые, дорогие, – обратилась Марья к собравшимся.– Первое столетие обновления России – на исходе. Двадцать второму веку крепко досталось! Сам ветер стал грозным оружием, а рассветы – тестом на право дышать дальше. Промчался суровый век, ураганы которого снаружи обернулись внутренними бурями под нашими рёбрами. Это было время двух огней: солнце сжигало содомы и гоморры, а совесть – людей. Планета отмылась от грязи, а души – от копоти. Мы прорвались в двадцать третий век! Ура!
Она сделала многозначительную паузу.
– Однако совесть говорит мне, что скоро нам придётся поделиться с лучшей частью народа теми плюшками, которыми Господь одарил нас. Я почувствовала этот запрос, когда зондировала участников финального концерта смотра художественной самодеятельности. Потом по поручению его величества провела более обширный интерактивный опрос населения. Было любопытно узнать мнение населения о царе и его клане. К моей радости, оно оказалось стопроцентно положительным. Я не уловила ни грамма зависти или осуждения. Наш народ поголовно любит царя, его семейство и окружение, ценит заботу государя о каждом российце и вполне доволен своей жизнью.
Марья поправила волосы, оглядела слушателей и продолжила:
– Но народ – это молоко, которое выделяет сливки. Кто они? Вы и без меня знаете. Это самые активные, энергичные, талантливые и желающие бурного развития люди. Это наш главный ресурс для управленческого звена. Как раз этот слой и мечтает о приобщении к супер фишкам. Робко, с оглядками, с долей боязливости, но грезит о полётах, перемещениях, превращениях и прочей волшбе. Я хотела, чтобы этим всем занялся пэпэ, но царь-батюшка не разрешил отвлекать его от государственной деятельности. Получается, я без разрешения патриарха влезла в его епархию. Меня извиняет то, что я сделала это аккуратно, пунктирно, в виде мониторинга народных ожиданий. Мне надо было выяснить градус ожиданий. Нигде ни разу я не сказала прямо о своих намерениях.
Она едва не реверанс сделала в сторону Огнева. По крайней мере, извинительной интонацией точно.
– Прошу прощения, Андрей Андреевич, за вторжение на твою территорию.
Все посмотрели на Огнева. Он, как всегда, демонстрировал доброжелательную безмятежность, хотя внутри его клокотала лава боли. Это состояние считали все, и Марья в особенности. Слёзы уже закипали у неё на подступах к глазам, но она мысленно взяла себя за шиворот и встряхнула. Потому что Романов навострил локаторы и наблюдал за ней и Андреем самым внимательным образом.
Огнев вздохнул. Постучал пальцами по столу, шевельнулся.
– Марья, перестань делить территории. Мы делаем общее дело, и ты в нём – флагманская позиция. Ты всегда и, главное, вовремя улавливаешь ветры перемен и делаешь что-то нужное, а потом извиняешься и расшаркиваешься перед всеми, будто в чём-то виновата. Ты молодчина. Да, я задавлен текучкой, но не раз и не два считывал у молодых управленцев запрос на сверхтехнологии. Ты проявила инициативу, за что я тебе благодарен. Сделала работу за меня! Магарыч за мной!
Иван и Веселина с облегчением улыбнулись, а Романов внутреннее задрожал и подобрался. Что ещё за магарыч? Царь и сам собирался поощрить Марью! Подношений от кого-то другого он не потерпит. Между тем Андрей закончил:
– Я изучу пакет условий и выдам резюме через пару дней. Идёт? Кину результат тебе в чат.
Марья обрадовалась такой скорости реагирования. Захлопала в ладоши. Стало легко и непринуждённо.
– Что ж, встреча прошла в тёплой, дружеской атмосфере. Самое время закрепить эффект с помощью вкусовых рецепторов, – воскликнул царь. – Пообедаем по-семейному.
– Я думал, ты сорвёшься и начнёшь кудахтать над Андрюшкой, – сказал жене царь, укладываясь спать. – Он был на встрече какой-то квёлый, заторможенный. Вообще после вашего расставания он всё делает будто из-под палки. Понимаю, сочувствую, сам через эту колотиловку прошёл.
Романов был счастлив! Он всё устроил наилучшим образом. Они жили с Марьей седьмой год без единого потрясения. Он вёл себя идеально, она полностью ему подчинилась.
Пятилетний Лёшик и трёхлетняя Оленька ждали папу каждый вечер у ворот "Берёз" с подарочками. Дочка держала в руке красивый листик, сын – камешек. Душа отца от счастья пела. Он целовал их, расспрашивал, проникался, корректировал их недопонятки и вёл домой, где Марья хлопотала у плиты, где пахло едой и уютом. Вот эта проходка между клумбами и газонами до дома с детьми за руку стала для Романова и его последышей священной традицией.
Они успевали наговориться и наобниматься. Часто останавливались под деревом и вникали в суть вещей. Марья выходила на крыльцо и, заметив оживлённое общение отца с детьми, быстро убегала.
Дети были проблемными, но Романовы уже действовали по накатанной. Ремень на гвоздике на видном месте, твёрдое обещание сказать о непослушании папе вызывали в детях не «это не я», а «больше не буду».
Родители страны воспитывали своих чад по этой методике. И Веселина, родившая Андрею троих сыновей, была не исключением. Именно отцы России взвалили на себя нелёгкий труд выправления искривленных душ, а матери им всячески помогали.
Был создан всероссийский клуб отцов с филиалами во всех городах и сёлах, где главы семейств на форумах обменивались ценным воспитательным опытом. Андрея Огнева мужчины уговорили патронировать это сообщество.
Мамы тоже объединились в деле окультуривания деток и стали активно помогать друг другу. Марью упросили стать патронессой материнского движения. Она периодически вклинивалась в дискуссии мам и на правах многоопытной родительницы делилась своими наработками. Таким образом, в деле осветления отягощённых душ политический класс страны двигался с народом ноздря в ноздрю.
...Романов вошёл во вкус медоточивой супружеской жизни. Их с Марьей постельная любовь уменьшилась в количестве, но стала более качественной. Муж научился в финале соития расширять им обоим сознание. Марья больше не стеснялась его и сообщала ему нюансы ощущений, и это доставляло обоим море интимной радости. Они чувствовали себя заговорщиками, хранящими от всех важнейшие знания, которыми могли обмениваться только они, и это их ещё теснее сближало.
К подростковому возрасту сынок и дочка окончательно выправились и перестали вгонять царственных родителей в беспокойство. То же было и с огнятами. Народная мудрость, что детей надо успеть воспитать, когда они лежат поперёк лавки, а не вдоль, оказалась верной на все сто!
Веселина тоже приобрела в этом плане обширный опыт. Она вместо Марьи вела канал о трудных детях и делала это так блистательно, что усаживала у экранов всё без исключения население планеты Россия. По слёзной просьбе управленцев она стала выкладывать ролики после восьми вечера, потому что в дневное время передача останавливала производства. Народ под разными поводами отпрашивался, чтобы глянуть продолжение.
Романов возобновил семейные праздники в "Берёзах". Он реконструировал детскую зону и ещё больше её обезопасил. Запустил гулять по ней несколько маленьких роботов, которые считывали намерения деток и многие выполняли.
И младшие дети, и многочисленные внучата, и правнуки царя чувствовали себя в этом клондайке игр распрекрасно.
Уснувших ребятишек роботы перевозили в сектор сна под тентами и укрывали пледами. А взрослые тем временем могли без помех веселиться.
Глава рода приглашал на такие праздники лучших кремлёвских и московских кухмейстеров, которые потом с гордостью носили звание царских поваров.
Сбор семейства обычно назначался на полдень, но романята прибывали раньше, чтобы всласть наговориться друг с другом. Группками сидели в беседках и ротондах, увитых розами, на коврах под тенистыми деревьями, гуляли по берёзовой роще и бору.
В тот июльский погожий денёк всё было как всегда. Марфа на правах старшей из романят руководила сервировкой стола, её братья близнецы Серафим и Тихон с жёнами обменивались последними новостями, удя линей на берегу реки. Кто-то возлежал на подушках под вязами и яблонями, другие взмывали ввысь на огромных качелях. Все беседки и ротонды были заняты.
Марья заканчивала обзор готовых блюд, зорко следя, чтобы какая-нибудь муха не проникла в комнату-холодильник. Затем она пошла переодеться в новое платье, которое сочинил её личный гениальный модельер-серб Миодраг Милошевич.
На сей раз это был простой летний сарафан без затей и изысков, но очень уютный и вписывающийся в ландшафт.
Тринадцать умопомрачительных платьев, которые Милошевич сшил для неё по заказу царя, Марья раздарила дочкам, невесткам и внучкам.
Она надела обнову, прошлась перед зеркалом, повертелась, оглядывая себя и так, и эдак. Показалась себе русской до мозга костей.
Взлетела под потолок, попланировала там в струях сквозняка, дувшего из открытых панорамных окон, попутно глянув, не пора ли мыть от пыли люстры. Потом опустилась вниз, закрыла глаза и поплыла в танце.
И в кого-то уткнулась. Этот кто-то был невероятно приятным на ощупь. Марья улыбнулась. Ей не хотелось открывать глаза.
– Иди ты! – весело сказала она. – В кои веки встретились!
– Не решался к тебе подойти.
– А что случилось, коли решился?
– Преодолел себя.
– Во избежания ревности со стороны наших вторых половинок давай выйдем и поговорим, не прячась.
– Давай.
Они спустились по ступеням лестницы и пошли по дорожкам. В узких местах она шествовала впереди, в широких они шагали рядом, и вокруг них воздух зримо струился.
Огнев был в светлом льняном костюме поверх зелёной майки-алкоголички, с подвернутыми рукавами пиджака, и выглядел невероятно стильно и соблазнительно. Марья взором обняла его, он взглядом её поцеловал.
Они замерли у парапета, который венчал длинный спуск к реке. Оба одновременно глубоко вздохнули. Их руки лежали на перилах, не соприкасаясь, но обоих било током.
– Марья, я никогда тебя не разлюблю, – сказал он мысленно.
– А я тебя.
В это время к ним подошёл запыхавшийся Романов.
– Вот вы где? Здорово, Андрейка! Раз явился, можно начинать!
Он придирчиво оглядел её новый наряд, одобрительно присвистнул, по-хозяйски положил руку ей на талию и повел вперёд
Огнев задержался на несколько секунд и отправился за ними к собравшейся на лужайке толпе, внимательно наблюдавшей за мизансценой у парапета. Все до судорог боялись очередного семейного катаклизма. Молились, чтобы пронесло. Подойдя к напрягшимся романятам Марья хотела всех обнять, но муж сжал её руку и не отпустил.
– Успеешь начеломкаться! Всему своё время. Стой смирно возле меня.
Марья ласково ему улыбнулась, подпрыгнула и чмокнула его в щёку.
– Душка, Романчиков! Люблю!
Дети рассмеялись, и обстановка разрядилась.
"Я тоже преодолела себя!" – подумала она.
Неизвестно, что произошло, но уже через три часа поместье погрузилось в сон, похожий на оцепенение. Люди уснули так крепко, как не спали ещё никогда в жизни. Лошади в конюшне, пумы в вольере, козы в загоне и даже сторожевые собаки, всегда бывшие начеку, если на территории совершалось движение, видели десятые сны.
Одна Марья, уже сменившая своё дизайнерское одеяние на байковый халат, бродила вокруг стола, собирала остатки еды в ведёрко, чтобы скормить содержимое воронам, а хорошую еду относила в холодильную комнату.
Она уже закончила и тоже собиралась прикорнуть где-нибудь, как заметила Романова. Он сидел в кресле-качалке под навесом и пристально смотрел на неё. Марья подбежала, взяла его за руку, посчитала пульс. Он был странно замедленным.
– Святик, что с тобой?
– А что со мной? – ответил он, еле ворочая языком.
– Как ты себя чувствуешь?
– А как себя может чувствовать человек, подвергшийся воздействию крутейшего мага? Огнев погрузил всех в анабиозный сон, кроме тебя. И меня в царство Морфея отправил, но только – физиологически. Ментально я сопротивляюсь.
– Святик, а это не может быть твоим домыслом?
– Я бы хотел ошибиться...
Он зевнул и, поджав ноги, уснул. Марья обошла поместье – всё живое спало мёртвым сном. Ни один комар не зудел, ни один мотылёк не летел на свет фонарика на её телефоне.
Она нашла Андрея сидящим там же, у парапета. Плиты, нагретые за день, были тёплыми. Он смотрел на реку невидящим взглядом. Марья присела рядом.
– Андрюша, ты хотел поговорить?
– Угу.
– Ты в курсе, что Свят раскусил твой финт с погружением в затяжной сон?
– Это оздоровляющий медицинский сон, не беспокойся. Свят бы нам помешал. А мне жизненно необходимо с тобой посоветоваться.
– Слушаю. Что тебя беспокоит?
Он повернулся к ней всем корпусом, вытянул свои длинные крепкие ноги, опёрся спиной о парапет.
– Я теряю силы жить, – сказал он. – Всё стало неинтересным. Обрыдло. Ты держала меня на плаву. С тобой мир был цветным, наполненным. Без тебя он стал оттенка пыли.
Марья сникла. А он продолжал:
– Я борюсь с собой, понуждаю, убеждаю, уговариваю себя, стыжу, приказываю! Но я не хочу быть машиной. Моё сердце цвело, когда ты была рядом. А теперь оно физиологично бьётся, качает и перебрасывает кровь, но и только.
– А как же Весёлка? У вас же трое мальчишек родилось!
– Ревнуешь?
– Радуюсь.
– Радуешься, что я отцепился от тебя?
– Радуюсь, что моя славная любимушка обрела счастье.
– А я его потерял. Марья, тонкий мир мечтает о земной любви, восторгается ею, возвышает до небес. Но лишь вкусившие её знают, что услады в ней – один процент, остальное – боль. У меня треснула, сжимаяся, кора. Я понял, что, потеряв тебя, я исчерпал лимит услады, осталась одна боль. Милая Веся страдает точно так же, потому что я больше не могу себя и её обманывать. Мы спим порознь. Бедняжка всё понимает. Она ни в чём меня не упрекает. И на тебя не сердится. Ей просто плохо. А мне ещё хуже. Вот такая у нас с ней неразделённая любовь...
– Как хорошо, что ты мне всё рассказал!
Андрей встрепенулся. С надеждой глянул на неё.
– Ты вернёшься ко мне?
– А Свят?
– Мне жаль его. Но себя – больше. Мне нужна подпитка тобой, Марья.
– А как же дети? Ваши с Весёлкой огнята? Мои со Святом романята? Веселина сама не вытянет. Сломается. И они пойдут вразнос.
– Но ты нужна мне для подзарядки, – упрямо повторил он.
Марья обхватила колени руками и глубоко задумалась.
– Хочешь, чтобы мы стали любовниками?
– Да.
– Но прелюбодеяние – смертный грех.
– А то я не знаю. Речь идёт о беспорядочном, скотском, подзаборном совокуплении, от нечего делать или когда с жиру бесятся. А мы с тобой любим друг друга. Я, по крайней мере, точно. Ты скажешь, что можно любить на расстоянии, молча, но со мной это не прокатывает. Память не даёт любить тебя платонически. Слишком много сладких моментов было у нас. Я хочу полнокровной любви, когда двое слиты в одно. Я мужчина, большой и сильный. Как и любой другой земной мужчина, я нуждаюсь в женской энергии. Без неё мне невыносимо тяжко. Я не живу, а влачу жалкое существование, прозябаю, всё больше замораживаюсь.
– Но Веселинушка готова быть для тебя вечным донором женской энергии.
– Она прекрасный цветок. Это так же бесспорно, как мокрая вода, скользкий лёд, солёная соль. Но этот цветочек – не из моего сада. В моём саду благоухает только один георгин – это ты. Вот такой я урод! Не хочу никого, кроме тебя. Воспламеняюсь при одной только мысли о тебе. Вот сейчас мы сидим с тобой, два глубоко окольцованных человека, отец и мать двух разных семейств. Ты замужем за Святом, я женат на Весе. Твой муж – правитель мира, достойнейший человек, мой лучший и единственный друг, которого ты любишь, с которым счастлива. Моя жена – красавица-царевна, предобрая, премилая, прехозяйственная, в постели – просто фурия. Казалось бы, чего ещё надо? Я так себе и вбивал в башку: цени, радуйся, ведь всё сложилось как нельзя лучше! А на душе – пустота. Потому что из неё изъята женщина, которую я люблю. Сколько бы благ и даров я ни получал от жизни, но если там нет тебя, значит, нет и жизни. В груди саднит!
Марья взяла его руку
– Андрей. Я согласна быть с тобой. Но тогда Романов снова меня убьёт. А Зуши больше не оживит. Я буду изъята из земной циркуляции, а Романов как убийца-рецидивист понесёт сокрушительное наказание: либо будет перемещён в ад, либо превращён в овощ. Тебе станет легче?
Андрей с мукой в глазах посмотрел на неё.
– Нет, любимая, мне не станет легче. Тогда моя миссия на земле будет успешно провалена. Как и твоя. И нас там, откуда мы пришли, по головке не погладят. Нас переместят в сумрачный мир тихих страдальцев… И отнимут у нас все сверхспособности. Мы станем ползучими червями...
– Именно!
– Так что же мне делать, Марунечка мудрая?
– Жить.
Андрей лёг на плиты. Привлёк её к себе.
– Все спят. Никто ничего не увидит. И он тоже. Иди ко мне – в последний раз.
Она уже попала в его поле, потеряла всякую волю к сопротивлению и возражениям.
– Андрей, со спутников мы с тобой видны как на ладони.
Огнев легко вскочил, поднял Марью, отряхнул её халат от пыли и быстро повёл в бор. Там отыскал невесть откуда появившуюся заброшенную лесничью сторожку с дверью, соскочившей с петель, завёл внутрь Марью, снял пиджак и постелил его на топчан. Сказал:
– Отныне это будет наша новая подсобка с кушеткой.
...Они переместились обратно в «Берёзы» под утро. Все спали. Андрей отбыл домой.
Романов лежал на кровати в их опочивальне, его глаза были закрыты, но дыхание было не сонным.
Марья приготовилась к смерти. Вымылась в душе, переоделась в чистое, постиралась, развесила для просушки бельё. Тихонько прилегла на кровать с противоположной стороны, укрылась пледом. Напоследок подумала, что так и не выполнила рекомендацию Зуши научиться говорить "нет".
Мысль выползла, как розовый червяк: "Выходит, у меня два убийцы. Заказчик – Андрей. А Романов – исполнитель…"
И ей стало всё равно.
"Как жила ужасной дурой, так ею и помру. Ничему я в жизни не научилась, кроме как всем угождать. А угождать нужно было только Богу!"
Она уже почти провалилась в сон, когда мелькнула последняя мысль: "Надо удирать, пока не поздно. Скоро он проснётся и сделает своё чёрное дело. Беги, Марья, беги!"
И она уснула. Очнулась от солнечного луча, упёршегося ей влицо.
"Разве я ещё жива?" – подумала она.
– Овсянку с персиками будешь? – услышала она голос Романова. Он стоял в золотом луче, в переднике, олицетворением домашнего уюта. – Сам сварил. Для тебя и себя. Айда на кухню.
Марья потянулась.
– А разве ты не должен был меня...?
И осеклась.
– Убить? – подсказал он. – Раньше бы – да. Но я теперь другой. Да, я изучил ваш диалог. Очень скрупулёзно. Ну ты и давалка, Марья! Я испытал фейерверк чувств! Злобу, праведный гнев, ненависть к вам обоим, презрение к тебе, лохушке. Мне очень захотелось вас обоих там, в халабуде, порешить и под берёзой прикопать. Ведь он это место назначил быть вашей новой подсобкой. Ну так что помешает мне вас там подкараулить и сверзить обоих в преисподнюю, которую вы заслужили? Разве ты, Марья, не знаешь, что Огнев прекрасно умеет управлять своими хотелками? Как и я. Что он может обходиться без женщины годами, да хоть всю жизнь. Для этого просто блокирует нижнюю чакру, и всех делов. Он тебе в уши надул, что сгорает от любви, а ты свои лопухи и развесила. Ну так вернёмся к гамме моих эмоций. Да, я страшно разозлился. А потом стал думать. Ведь для чего-то мне эта ситуация дана? Я жену окружил заботой и вниманием, теплом и лаской, а она сделала меня рогатым. Почему? А чтобы проверить, действительно ли я стал другим или это пустые понты! Если другим, то должен простить. Но в следующий раз мы расстанемся навсегда. И мне уже будет всё равно на твою дальнейшую судьбу.
Марья скатилась с кровати и встала перед мужем на колени. Спрятала лицо в его свободную ладонь, замерла. Романов смотрел на несчастную и напряжённо думал, что с ней делать. Она подготовилась к смерти, то есть, по-прежнему видит в нём зверя. Не хотела будить его в нём, но разбудила. Ведь пыталась отказать Огневу! Но разве может хоть кто-то в мире ему противостоять? Он же маг. Но и она – магиня, хоть и послабее его
Романов понял, что запутался. Он отцепил её от себя, опрокинулся на кровать, скрестил ноги, разбросал руки. Хрипло, металлически приказал.
– Встань и иди ко мне!
Марья помедлила, мешковато зашевелилась и легла на пол.
Романов смягчил тон:
– Не дури, иди ко мне, я замёрз душой. Ты тоже. Авось вместе отогреемся.
Марья снова зашевелилась.
– Романов, ты всегда притворно ласковый перед тем, как нанести удар.. Может, просто расстанемся?
– А-а-а, мы ещё и обижаемся… Как это я, который столько бегал за тобой, высунув язык, добивался тебя всяко-разно, посмел сказать о расставании?Да никогда в жизни мы не расстанемся. Я ляпнул – на нервах. Но мы должны, наконец, продумать стратегию и тактику защиты от посягательств на тебя Огнева! Мы сможем противостоять ему, только если будем действовать вместе. Порознь не получится. Согласна?
– Да!
– Тогда иди ко мне.
Марья послушалась. Страх перед градом ударов сделал её покладистой. Она легла на кровати в полуметре от него.
Романов подождал. Повернулся к ней. Вытер ей слёзы углом пододеяльника.
– Ладно, Маруня, проехали. С Огневым я разберусь. А ты впредь будь умнее. Не девочка давно. Пойдем кашу есть? Или?
– Что или? – притворилась она непонятливой.
– То самое!
Марья передёрнула плечами. Ему это очень не понравилось. Он сграбастал её и стал распускать хвост:
– Слышь, я избавился от гневливости и держу себя в руках даже в таких вопиющих случаях, как этот. А ты постоянно тормозишь. У тебя в твоих программах ещё конь не валялся. Хочешь, я тебе помогу?
– Да.
– Ну так мотай на ус. Как только этот искуситель опять к тебе подкатит, дай мне знать. Тебя твой муж защитит.
– Но он тоже был моим мужем в счастливом браке.
– Был да сплыл! Теперь таковым являюсь я. И ты должна – слышь! – должна звать меня на помощь! Иначе быть беде. Вся наша семья стоит на ушах, потому что Огнев активировался и начал опять тебя донимать. Пожалей наших малышей! Поняла?
– Ты прав. Нельзя ради счастья одного делать несчастными многих.
– Наконец-то! Золотые слова! Итак, теорию мы прошли. Осталось закрепить её практикой. Пощечину не пробовала дать совратителю?
– Нельзя бить по любви.
– Хорошо, физически отхлестать его не сможешь. Тогда сделай это словесно! Найди формулировку и отрепетируй её. Когда он будет тебя домогаться, выпали её ему! С выражением, с чувством. Он поймёт, что лавочка закрылась, и отвянет. А то я отгоняю его от тебя, а ты приманиваешь. Получается разнобой, рассогласованность в действиях. А мы должны идти одним фронтом, плечо к плечу! Ну что, в головушке прояснилось? Я даже могу тебе заготовку дать. Сказать?
– Угу.
– «Огнев, я замужем за государем всея России, у нас с ним полноценная православная семья, а ты постоянно её разрушаешь. Отвали от меня навсегда! Наше общение отныне ограничивается только рабочими моментами, а личные – упраздняются». Если тебе трудно произнести это вслух, ну так напиши, а я запечатаю в красивый конверт и передам ему. Ты ведь и его дезориентируешь. Ему в его воспалённом мозгу кажется, что ты по нему убиваешься. Объясни человеку русским языком, что ты сохнешь, но не по нему, а по своему мужу. Ему надо просигналить, что его поезд ушёл, что ты любишь меня, а не его. И когда он говорит, что любит тебя, не отвечай ему больше: "И я"! Отвечай: "А я тебя – нет!"И тогда он у-спо-ко-ит-ся! Ты меня услышала?
– Угу.
– Сделаешь?
– Постараюсь.
– Когда?
– Когда надо?
– Прямо сейчас. При мне. Моё присутствие придаст тебе решимости.
– Хорошо.
Марья сконцентрировалась и послала Андрею телепатему в той частоте, какую мог читать и Романов. «Андрей, между нами всё кончено. Я больше не люблю тебя. У меня есть муж, которому я хочу быть верной. Так будет хорошо для всех. Личные контакты мы должны прекратить, а рабочие развивать для всеобщей пользы. Прости. Пока»
Романов от удовольствия даже облизнулся.
– Здорово ты его отшила. Респектую! Давно бы так… Он, конечно, будет думать, что ты послала эту депешу под мою диктовку, но нам это по барабану. Бык получил поленом по лбу и больше в чужой двор не сунется! А моя лапулечка будет любить меня одного.
Андрей прислал ей ответ минут через двадцать. Это было одно слово:
"Понял".
Романов был в восторге. Он начал щекотать Марью, катать её по необъятной кровати, она давай шуточно отбиваться, и они незаметно и плавно перешли к драке. Он выкрутил ей руки и ноги, туго связал их полотенцами и злорадно сказал:
– Вот теперь тебе никто в целом свете не поможет! Андрюшка сошёл с дистанции. И я теперь расправлюсь с тобой так, как ты этого заслуживаешь.
Марья насмешливо посмотрела на него и сказала:
– Здоровенный и сильный мужик забьёт слабую связанную женщину! Это же подвиг. Или, может, позор?
– Побалаболь мне, юродивая! Неужто ты поверила, что я спущу тебе с рук измену? Да я тебя в порошок сотру.
– Скорее я тебя в порошок превращу. Мне не нужна помощь Андрея. Сама справлюсь. Раньше страх перед тобой лишал меня сил. Теперь я тебя не боюсь. Ты трус, потому что сражаешься не с мужиком, а с бабой. Я окончательно ухожу от тебя, царишка. А то ведь, дурёха, чуть не поверила, что ты действительно способен простить.Напомню, я простила тебя за большее!!! Ты четырежды отнимал у меня жизнь. А теперь развяжи меня. Иначе я в таком виде тэпнусь к детям, пусть видят, что творит их папаша!
– Разошлась, язва! За труса ответишь отдельно. Убирайся с моих глаз, гадюка ядовитая! Сгинь из моей жизни навсегда!
Он вскочил, как ужаленный, и выбежал из спальни. Марья пыталась развязаться, но не тут-то было. Романов наложил какую-то печать на узлы. Через два часа руки и ноги Марьи начали синеть и отекать. Она истошным голосом закричала Ивану и Огневу: "Я в беде! Спасите!"
Оба появились одновременно. Огнев развязал Марье ноги, стал их осторожно массажировать, запуская кровообращение. Иван освободил от пут руки, начал их сгибать и разгибать. Потом все трое переместились в "Сосны".
Андрей принёс мятного чая с мёдом. Пока его не было, Марья, жалкая, трясущаяся, сказала сыну:
– Сынок, спасибо тебе, милый. На этот раз я не пострадала. Дай тебе, Боже, удачи во всём.
– Мам, но ведь всё было хорошо! Он же не садистничает на пустом месте. Чем ты его допекла?
Вовремя появившийся Огнев взял Ивана за лацканы пиджака и дал признательное показание :
– Ванюша, это я разжалобил твою бедную маму своими терзаниями и любовными признаниями и утащил её в лесную глушь, а отец всё узнал и отыгрался на ней.
– Тогда, может, решите с ним вопрос по-мужски.
– Я и собирался, но получил депешу от твоей мамы с требованием свалить в закат. Я понял, что царь-батюшка приказал сделать это, пообещав прощение. Но потом вероломно нарушил обещание и казнил её. Ещё немного, и конечности бы атрофировались, а через несколько часов наступила бы смерть. Мать похоронили бы в закрытом гробу, чтобы никто не увидел следов пыток.
Иван схватился за голову и стал раскачиваться:
– Не понимаю папу. Он же так рвался к тебе, мам, так изощрялся, чтобы ты вернулась к нему. Он разбил ваши с Андреем Андреевичем идеальные отношения. И теперь такая лютая жестокость. Если бы простил, то ты, мама, просто заоблачно оценила бы этот порыв! А он свалился в банальный садизм. Я, конечно, не судья тебе, Андрей Андреевич, гормоны вышли из-под контроля, но маму надо как-то обезопасить. Отец через некоторое время успокоится и войдёт в колею. Спрячь её, пожалуйста. Мы болеем за маму всей душой, но против отца пойти не посмеем. А перед тобой он на задних лапках танцует, хоть ты и играешь в покорность. Ты действительно единственный на земле её защитник… И папу жалко, и маму, и тебя! Ваш треугольник не только не распался, но стал ещё более болезненным.
Иван был в отчаянии. Его большие яркие глаза под длинными – мамиными – ресницами потемнели, в них застыло детское «почему?». Он не мог разобраться в этих дебрях пап-мам-огневских взаимотношений. И вообще боялся туда лезть. Он хотел только одного: чтобы всё это быстрее закончилось чем-то светлым и добрым.
Неожиданно дверь в гостиную отворилась, и вошёл царь. Все онемели.
– Вечер в хату! – бодро сказал новоприбывший. – Что за совещание главных лиц державы? Заговор? Андрей, ты опять на мою поляну зашёл!
Иван почтительно встал и сказал:
– Папа, при всём уважении, ты опять причинил маме физические страдания, равноценные пыткам. Сколько можно?
И он заплакал совсем по-детски.
– Если мама виновата, – взял себя в руки царевич, – просто отпусти её.
Романов снял пиджак, повесил его на спинку ближайшего стула, плюхнулся на диван и, закинув под голову подушку, улёгся, вытянув ноги.
– Хочешь разговор начистоту? – спросил он Ивана.
– Пап, я очень люблю с тобой общаться, но не хотелось бы, чтобы мой простой вопрос был заболтан.
– Ванька, давай без грубости! Не зли меня.
– Прости, отец, – стушевался Иван царевич и опустил глаза.
– Итак, говорю я! Марья Ивановна – человек-загадка. Взялась ниоткуда на мою бедную голову и превратила мою жизнь в кардиограмму с пиковыми значениями. Моя нервная система разболтана до предела. Неврозы сменяются психозами, а на моих плечах – держава! Никто из вас не несёт такой ответственности, как я, а это колоссальная махина! Но моя жена Марья Ивановна ни разу меня не пожалела! Я прослушал километры её диалогов с людьми, неважно, с кем именно. Хоть бы разок в них прозвучала забота обо мне как о муже и правителе. Нет! Зато стоит Андрею Андреевичу пожаловаться на то-сё, как сердобольная Марья Ивановна на всех парах летит утереть ему слёзки. Мне обидно!
Он передохнул и продолжил:
– Я инвестировал в неё большой кусок своей души, гору бабосов, тучу энергии, свои лучшие годы. Как супруг, мужчина, отец её детей, как властитель, бизнесмен и человек я жду от своей женщины хоть какой-то отдачи. Ладно не даёшь тепла. Но хотя бы не будь гулящей. Да, Иван, твоя мать гулящая, пропащая никчёма. Она всю нашу совместную жизнь изменяла мне с Андреем Андреевичем! Что я пережил – даже врагу не пожелаю. Но вы все сочувствовали ей и Огневу, а не мне! Да, я срывался и физически её травмировал. Делал это от полного бессилия и безнадёги. Мне нет оправдания. Но и с её стороны не было желания понять меня. Понимания и верности – вот чего я хотел от своей второй половины. Но не было ни того, ни этого. Я выдохся. И давно избавился бы от этого психотравмирующего фактора, но тут в дело вступила такая непонятка, как сердце. Оказалось, моё сердце страдает по ней. По твоей матери, Ванечка. С ней мне плохо, а без неё совсем никак.
Романов привстал на локте и посмотрел на Ивана и Огнева.
– Поэтому я пришёл просить помощи у двух самых близких людей: у тебя, мой дорогой наследник, и у тебя, Андрей. Помогите мне повлиять на Марью, чтобы она стала человеком! Чтобы прекратила изменять мне и тем самым причинять жгучую боль! Ты сам, Андрей Андреевич сказал, что любовь – это процент счастья, а остальное – боль. Ну так именно ты мне эти девяносто девять процентов доставляешь! Потому что разными магическими примочками отбираешь у меня мою женщину. Я прощал, прощал, прощал! А ты её похищал, похищал, похищал! И я на ней свою боль вымещал, вымещал, вымещал. Вот такой родился грустный стишок.
Он поймал взгляд Огнева и выкрикнул:
– Ты же свой кусок торта получил, когда отхапал её у меня на двадцать шесть лет. Другой бы возблагодарил судьбу и тихо отошёл в сторону. Но только не ты! Тебе подавай её снова здорова!
Романов откинулся на подушку.
– Я, конечно же, утрирую, принижая роль Марьи в жизни своей и державы. Она во многих делах была локомотивом. Она – герой нашего времени. Но она и моя половинка! И я не хочу, чтобы в зазор между нами влезал здоровенный мужик и распоряжался моей женщиной как своей! Она моя, Огнев! Сколько раз тебе надо крикнуть в ухо, чтобы ты, наконец, расслышал этот вопль? Руки прочь от моей Марьи! Ты, Вань, представь, что Андрею Андреевичу вдруг приспичит влюбиться в Лянку! И он начнёт потихоньку её у тебя тибрить! Внаглую и надолго! Я бы посмотрел, как бы ты себя повёл! И дрался бы, и психовал, и пил бы!
Иван низко наклонил голову и закрыл лицо руками.
– Но вот после всех бурь мы с Марьей помирились! Живём тихо, мирно и весело. У нас рождаются твои братик и сестричка. Мы с ней оба счастливы. И вдруг – бабах! Андрей Андреевич опять дурит нашу наивную мамочку и утаскивает её в лес, где вгоняет её в грех и, более того, предлагает ей снова стать его любовницей! И она по безотказности своей, которую уже даже Зуши раскритиковал, – соглашается! А надо было по роже съездить и мужу пожаловаться! А теперь кинь камень в мой огород! Я связал её, чтобы она сидела дома и думала над своим поведением. Но нечаянно затянул туже, чем следовало. Боялся, что она смоется. Я вернулся через два часа, а её и след простыл! Вы мне всю малину обломали.
Романов оглядел всех троих, желая прочесть в мимике и в глазах отклики на своё выступление.
Иван глядел в пол. Марья отвернулась и глотала слёзы. Андрей сидел прямо, сложив руки на коленях, и неотрывно смотрел на Романова, словно слушая увлекательную сказку.
Когда царь закончил монолог, никто не нарушил молчание. Наконец монарх не выдержал и спросил довольно мягко:
– Марья, тебе есть что сказать?
– Пусть скажет Андрей.
Огнев очнулся, сунул руки в карманы пиджака, вытянул ноги и сказал:
– Я готов отказаться от притязаний на Марью Ивановну при двух условиях. Первое. Она сама, не под диктовку говорит мне: прощай! Второе. Ты навсегда прекращаешь истязать её.
Романов рывком сел и уставился на Андрея.
– Какие ещё условия? Ты ей кто?
– Я ей бывший муж, отец её шестерых детей.
– А я на правах действующего мужа и отца её четырнадцати детей говорю: именно ты, Огнев, всегда был причиной наших с ней стычек и разногласий. Не будь ты столпом и опорой государства, я бы давно тебя утилизовал. Но ты слишком ценный персоналий, к тому же родственник, свояк, сподвижник. При этом ты моя постоянная головная боль именно из-за твоего нездорового интереса к моей жене.
Романов вдруг рухнул на диван. Он сильно устал. И словно только что о чём-то догадавшись, спросил:
– Андрей, ты добиваешься моей преждевременной смерти?
Огнев подобрал ноги под стул, вынул руки из карманов и ответил:
– Я борюсь за свою женщину. Как и ты. Только методы у нас разные.
– И не передумаешь?
– Теперь особенно.
– Почему?
– Ты науськал её, чтобы она меня отшила. Твоими словами. Сама бы Марья так никогда не сказала. И когда она это сделала, ты сразу же заявил ей, что теперь у неё не осталось защитника и ты сотрёшь её. Я считал с неё эту твою угрозу. И теперь места себе не нахожу. Небесный покровитель считает, что у меня повышенная тревожность за Марью. Но как показала жизнь, эта обеспокоенность обоснована. Я не отказываюсь от неё именно потому, что вижу в тебе угрозу её жизни. Тем более после слов Зуши, что больше воскрешать её не будет. И если ты снова Марью лишишь жизни, то её заберут. А без неё и мне тут делать нечего. Ты лишишься сразу обоих.
Романов не выдержал. Он подошёл к пэпэ, ногой подцепил стул спинкой к Огневу и сел.
– Андрей, ты же гений. А делаешь вид, что не понимаешь сути проблемы. Откуда эта моя жестокость произрастает? От её измен с тобой. Отстань от неё, и у нас всё наладится.
Андрей усмехнулся:
– Оно и наладилось. Как только я типа отступился, ты мгновенно подверг её пытке.
– Это вышло случайно. Нечаянно.
– За нечаянно бьют отчаянно. Я буду тебя бить, царь-государь, всеми доступными мне средствами, если ты будешь бить её.
– Мы сами с ней разберёмся по-семейному. Я хочу теперь поговорить с женой наедине. Оставьте нас.
– Я не уйду, – вдруг сказал Иван. – Хоть режь меня, папа.
– Даю слово, с мамой ничего плохого не случится.
В это время Марья, успевшая сходить в ванную и умыться там, влезла в препирательства:
– Свят, говори при свидетелях. Гадюка ядовитая, язва и юродивая готова тебя выслушать. Наедине я больше не желаю с тобой общаться. Без обид!
Царь вдруг понурился.
– И слова твои, и тон мне не нравятся, но – заслужил… Ладно. Скажу при свидетелях. Я виноват перед тобой. Прости меня, пожалуйста.
– Прости и ты меня. Я больше виновата перед тобой.
– Всегда прощал. Пойдём домой.
– Боюсь.
– Марья, я уже осознал всю тяжесть своего злодеяния. Позволь мне исправить то, что наворотил.
С Марьи тут же слетела её решительность.
Романов, уловив это, подошёл к ней, обнял за талию, сказал: "Ребят, всё, шабаш, по домам! Мы свои непонятки решим дома", и тэпнулся вместе с ней в спальню "Берёз".
Там он ещё крепче обнял её и сказал:
– Никогда больше не обижу тебя! Устал нечеловечески от этого супружеского экстрима. Давай прекратим так жёстко друг друга уязвлять. Будем просто жить и не тужить.
– Я только за!
– Как же я соскучился по моей жёнушке! По тёпленькой, хорошенькой, мягонькой! По пушистым колечкам! Дай-ка я соберу их в жгут.
Ей стало жалко мужа. Она погладила его по голове, по щекам.
– Свят, я тебя очень уважаю. Ты противостоишь не вполне человеку. И у тебя раз за разом получается его одолеть.
– Если бы и ты ему противостояла, обошлось бы без потерь.
– Я не могу ему противостоять.
– Или не хочешь?
– Не могу.
– Почему.?
– Потому что он тоже оживший. Он свой. Из посланцев.
– И много вас уже таких?
– То-то и оно, что двое. Нам надо держаться вместе.
– А требования морали вам не указ?
– Ещё какой указ!
– Марья, знаю. Сочувствую. Понимаю, что ему, кроме тебя, нет на земле пары. Если бы я не любил тебя так сильно, то уступил бы, чесслово! Да что там – уступал! И много раз. Но больше не получится. Стыло мне без тебя. А Огнев обязан уважать законы семейного кодекса. Только не дразни его и не смотри на него призывно. Померцаешь на него глазками, а он потом не спит ночами! Вообще больше не смотри на него. А? Он хоть и маг, но тело у него мужика!
Марья засмеялась и зарылась в мягкую шёрстку на его груди.
– Святик, до чего же ты родной! Такой весь мой!!!
– Именно! Цени это. Гони страхи, фобии, барабашек, Андрюшек вон! У тебя есть любящий муж, да не простой, а самый-самый. Я для тебя горы сверну. Будешь впредь мне верна?
Марья вжалась в него, оплела собой.
– Буду!
– Ну тогда жизнь снова удалась! Держись, сейчас мы скрепим наше перемирие такой печатью, что закачаешься!
– Боже, Свят, рядом с тобой так хорошо душе! Тепло и сытно! И пахнет счастливым детством! Возле тебя я чувствую себя нарождающейся бабочкой в коконе. Как же я люблю тебя, мой самый-пресамый!
Славословия мужу ещё долго сыпались из Марьи. Романов успокоился.
А она закопалась в воспитание детей. Регулярно навещала в "Соснах" пятерых своих огнят. Там теперь поселилась Веся, взвалившая на себя их воспитание. Она полюбила этих детей не столько потому, что они были её единоутробными братьями и сестрой, а потому что они были детьми Андрея. Она по-прежнему ждала, что он зарулит к ней вечерком повоспитать Марьину пятёрку и Веселинкину троицу. И он заруливал.
Ведение видеоканала она поручила Гору. Парень с помощью нейронки превратил его в фейерверк ярких событий и ценных советов в увлекательной форме.
Популярность сайта выросла запредельно. Население от мала до велика участвовало в жизни канала тем или иным способом: вопросами, советами, опытом, отзывами. Тема стала номером один. Потому что трудные дети повалили рождаться толпами, и бесценные наработки по воспитанию огнят-дестриков стали методичкой для российских родителей.
Марья даже термин для трудных придумала – тужики. Все, кто из таких деток тужились стать хорошими, становились ими.
А два маленьких романёнка росли под присмотром матери, робота и алабаев. Романов после работы изучал список дневных делишек детей и устраивал судный день и показательную порку. Словесную. Он корректировал их ювелирно, не оставлял без внимания даже мельчайшие нюансы непослушания.
Ну и как супруг он танцевал с бубном и рвал жилы, стараясь наполнить яркими переживаниями их супружеские утехи. Марья однажды заплакала и сквозь всхлипывания сказала:
– Родненький, сколько же тебе пришлось выдержать! Конвейер измен, поток клеветы, выплески ярости. И во всём замешана я! Мне надо каждый день стоять перед тобой на коленях и вымаливать прощение. Я теперь ясно вижу киноленту нашей с тобой совместной жизни твоими глазами, Святичек. Ты проявлял чудеса терпения и снисходительности, смотрел на своих мучителей как взрослый на детей. И в итоге защитил свою территорию, сберёг семью, отмыл свои честь и достоинство, преподал множество уроков мне и детям. Я горжусь своим великим и мудрым царюшечкой!
Она чмокнула его руку, он в ответ ослепил её улыбкой и отрекошетил в своём репертуаре:
– Я бы предпочел в губы.
Марья потёрлась щекой о его плечо.
– Свят, ты сбил меня с высокой волны.
– О, пошли обвинения! И в этом ты вся. Не вот продолжить купать мужа в покаянных словах и ласковых действиях.
– Ладно, вернусь на гребень волны. Ты не дал нашей серебристой нити порваться. Ну да, она порой натягивалась до упора! Но ты её скреплял своим сердцем. Через боль! Бог правильно послал меня тебе. Ты учил меня. Сладкими коврижками и горькими пилюлями. Это было оправданно! Мы вместе прошли большой кусок пути рука в руке. Иногда я по недомыслию отпускала свою, но ты держал меня за подол, за пятку, за край одежды и таки не дал упасть.
Романов растаял. Его глаза подернулись слезой.
– Умеешь постичь суть, ласточка моя.
А Марью уже было не остановить.
– Свят, я хочу прожить с тобой оставшиеся девять сотен лет, но не привязываю тебя к этой цифре. Учитывая моё безобразное поведение в первые сто лет, я пойму и приму, если ты отзеркалишь. Мне нечем будет крыть!
– Ну вот, расстроила меня! Пошла самоуничижаться! Зачем мне устраивать тебе то, что ты устраивала мне? Я не рвусь брать реванш. Как можно сравнивать твою и мою выносливость? Мужчина и женщина – это существа с разных планет! Женщина – существо, впадающее в истерику при первом же чихе. Да, мне пришлось туго. Но я выжил и тебя сберёг! Будем продолжать жить вместе столько, сколько нам отпустит Господь. Я хочу только одного: чтобы ты все девять сотен лет сопела носиком у меня под мышкой. Чтобы ты рядом со мной прошагала наш путь! Согласна?
– Очень-очень согласна!
Он поцеловал её так сладко, что она захмелела. Они тесно прижались друг к другу.
– Святик, стесняюсь спросить, за что ты меня, дурную, любишь?
Он щекотнул её ухо губами и прошептал:
– Ты навела на меня чару.
Марья затаилась. Он почувствовал неладное и спросил:
– Хочешь задать неприятный для меня вопрос и испортить милую беседу?
Марья враз струсила. Но он был в самом благодушном настроении и царственно разрешил:
– Давай уже.
– Святик, во все времена жена, изменившая мужу, активно осуждалась обществом и подвергалась обструкции, хотя Христос блудниц всегда прощал. Но так в обществе сложилось, что измена мужа считалась допустимой издержкой. А вот жены – нет. Жена гуляет, значит муж её не удовлетворяет, а это позорно для мужчины. Поэтому мужья никогда не прощают изменщицам такого урона своей репутации. В нашей паре я изменщица. Но ты добивался моего возвращения всеми способами. Не брезговал мной, не попрекал, перед детьми обелял уважительным ко мне отношением. Почему?
– Сто раз объяснял, почему. Потому что без тебя мне хуже. После примирений я вытравлял из памяти навязчивые картинки твоих распутств с Огневым. Было тяжко. Вдобавок ты не лебезила передо мной, а дерзила! Поэтому я срывался и вымещал на тебе накопившуюся обиду. Но с течением времени рана затягивалась, и наш лайнер ходко шёл вперёд. Я ведь тоже косячил. Ревновал не только к Огневу, но и к другим мужикам. Давал волю ярости, не рассчитывал силы. Страшно вспоминать всё, что мы наворотили. Но я всегда знал, что ты по мне тоскуешь, какой бы рай тебе ни устраивал Огнев. И ещё твои измены с Огневым сослужили нашему государству неоценимую службу. Он давно свалил бы с этой планеты, если бы ты не привязала его к себе. Ради тебя он и пашет, как вол, и на праздниках часами на тебя лупоглазит.
Марья подышала Романову в подбородок:
– Свят, первая сотня лет твоего правления оказалась чересчур бурной и содержательной!
– Следующий век однозначно будет спокойнее.
– А ты не заскучаешь?
– Марья! – строго вскричал царь. – Ты мне тут цирк догорающих клоунов не подгоняй! Объелся уже встрясками и перфомансами! Из ушей вылезает! Хочу семейной благодати. Вот так желаю лежать с тобой и слушать твоё мурлыканье. Я донёс до тебя мысль?
– Донёс.
– Не будешь больше создавать круги?
– Я буду крепко-крепко любить тебя.
– Люби, дорогая. А я тебя. Кстати, у меня есть новость.
– Какая?
– Веселина похвасталась, что Огнев окончательно вернулся к ней! Вся в меня цепкая.
– Я разговаривала с ней на эту тему. Она интересовалась, готова ли я отпустить его.
– И?
– Я ответила, что никогда его и не держала. В общем, мы с Веськой долго толкли воду в ступе, пока она не убедилась, что у меня действительно не было, нет и никогда не будет планов на Андрея. Я бесконечно рада за нашу пташку. Потрясающе красивая пара! Оба светоносные! Он гений, она душечка. Ты рад?
– Ещё бы! Я как-никак приложил руку к этому решению. Он понял, что с тобой ему больше не отломится. Кстати, ты не против отдать им «Сосны»? Всё-таки пятерых огнят от тебя и троих их собственных надо разместить по отдельным комнатам. Плюс, думаю, ещё шпанята народятся. Огневу по силам воспитать целый батальон!
– Завтра же перепишу на них «Сосны».
– Может, намахнём по пять граммулек на удачу?
– Хорошо, но только по одному бокалу.
– Покладистой ты мне очень нравишься.
Когда они, поев, уселись на диване рядышком – каждый с фужером в руке, Романов обнял жену, пригубил вино, помычал от удовольствия, закрыл глаза и внезапно жалобно сказал:
– Марья. Обещаю больше никогда не обижать тебя. А ты можешь, глядя мне в глаза, пообещать больше не падать в его объятья? Ведь он с Веськой явно только для отвода глаз.
– Ему не хватает общения с той, которая говорит с ним на одном языке.
– Я был бы не против, но ваше общение часто заканчивается не тем, чем надо. Так что – нет!
Они обожали длинные, тягучие разговоры в обнимку, в тактильном единстве. Бесконечные монологи, перетекавшие из «как день прошёл?» в «а помнишь, пять лет назад?», из «что будем ужинать?» в «а если бы мы не встретились». Слова вязли в тепле между ними, как мёд в чае, – сладкие, густые, ненужные никому, кроме них двоих.
Они говорили не для того, чтобы что-то решить, а просто чтобы чувствовать, как их дыхание смешивается, как пальцы бессознательно рисуют круги на коже, как время замедляется до гула холодильника и тиканья часов.
Они расшатывали шаблоны, нагружали фразы адреналином, хулиганили словами. Речи не иссякали, но даже если устанавливалась тишина, она была тёплой и звонкой, как пустой стакан после вина – в нём ещё долго живёт отзвук того, что было.
Продолжение Глава 187.
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская