Виктор Рубцов, специально для: Григорий И. Дзен
Наверное, у каждого из нас есть свой герой, побывавший в лагерях на Колыме. Не счесть всех таких отмеченных, начиная с самых известных. Сергей Павлович Королёв отбывал срок и с цингой едва выжил на золотом прииске Мальдяк под Сусуманом. Георгий Степанович Жженов стал считать колымские лагеря в Дукчанском леспромхозе, затем были прииск «Верхний Оротукан», Омчакская долина, штрафной лагерный пункт в верховьях ручья Глухарь. Вадим Алексеевич Козин, уже освобождённый из ссылки, до конца жизни добровольно допевал свои лирические песни в Магадане.
Варлам Тихонович Шаламов за 16 колымских лет «перепробовал» ряд золотоносных и угольных приисков: «Партизан», «Спокойный», «Черное озеро», «Ола», штрафная Джелгала, закладывал шахту в Кадыкчане. Мы читали его сборник «Левый берег» - так называли лечебницу посёлка Дебин на берегу Колымы, где в Центральной больнице Управления Северо-Восточных исправительно-трудовых лагерей отбывали сроки «кремлёвские врачи» и где лечился и потом работал фельдшером Варлам Шаламов.
Комната-музей Варлама Шаламова в Дебинской больнице, неофициальный музей дальстроевской Колымы
На Колыме зафиксирована самая высокая смертность среди заключенных, к каторжным условиям лагерей вносила свою лепту и суровая погода края. А вот мой бывший начальник учебно-курсового комбината, под руководством которого я два года работал в Нерюнгри, провёл в ГУЛАГе несколько десятилетий своей жизни и очень гордился тем, что в возрасте за семьдесят у него все зубы целые, крепкие и завидной белизны. Только начальник мой не был заключённым, он был одним из руководителей Главного Управления строительства Дальнего Севера НКВД СССР «Дальстрой». И на его похоронах солдаты внутренней службы в стройном ряду палили из ружей - заслужил человек почести от государства.
Мы, не приглаженные, росли в пасмурное время, поэтому запомнили с детства: «Я помню тот Ванинский порт и вид парохода угрюмый, как шли мы по трапу на борт в холодные мрачные трюмы. Будь проклята ты, Колыма...». Для переправки заключённых на Колыму порт Ванино стали использовать не сразу. Изначально баржи и корабли отправлялись в путь из Владивостока.
Осип Эмильевич Мандельштам провёл последние два с половиной месяца своей жизни в конце 1938 года в пересыльном лагере в районе Морского городка (недалеко - «Вторая речка») во Владивостоке, работая на каменном карьере, и погиб от истощения.
Профессор Валерий Марков и режиссер фильма о Мандельштаме Роман Либеров на предполагаемом месте захоронения поэта. Фото: Василий Авченко
Там же, во Владивостокском пересыльном пункте Дальстроя в октябре 1938 года был не по своей воле и Борис Александрович Ручьёв (настоящая фамилия Голощёков). А дальше - на десять лет Колыма. Имя Бориса Ручьёва не особо известно на берегах Москвы-реки. А вот в Магнитогорске (куда заносил меня попутный ветер) стоит «Палатка первых строителей Магнитки». По периметру бетонной платформы с палаткой нанесены строки из стихотворения Бориса Ручьёва: «Мы жили в палатке с зелёным оконцем, промытой дождями, просушенной солнцем, да жгли у дверей золотые костры на рыжих каменьях Магнитной горы».
Первостроитель Магнитки, работавший землекопом, плотником, бетонщиком, был известнейшим тут поэтом, певцом молодых строителей коммунизма, живших в брезентовых палатках у горы Магнитной. Он и сейчас здесь в большом почёте. Хотя в самый разгар стройки сексоты упекли его в магаданские лагеря. Когда Борис Ручьёв вернулся из колымского заключения, его стихи снова (не сразу) стали печатать, предпослав публикации немногословное сообщение, что поэт «вернулся из длительной командировки». И я провёл на Северах 50 лет «в длительных командировках», только у меня они были добровольными - есть умозрительно существенная разница между сталинскими временами и брежневскими.
На Колыме поэт был забойщиком на золотодобывающих приисках в разных местах. Колымские лагеря были и в Якутии, Ручьёву достались якутские «курортные места» на «полюсе холода»: Оймякон, Усть-Нера. Какой бы ужасной ни была каторжная Колыма, но и там у поэта рождались всё же не стоны, а добротно выстроенные стихи: «Под полярным, вечно хмурым небом щи едим с казенным черным хлебом, черный чай от черной грусти пьем, шубы нараспашку - ходим в стужи, о далеких женщинах не тужим, будто нам везде родимый дом. Будто для кручины нет причины, а в любовь не верим мы давно, потому, что это мы - мужчины, а у нас уж так заведено: горе и нужду, жару и вьюгу, всё терпя без жалоб, как в бою, нипочем не выдавать друг другу боль свою, кручинушку свою».
О женщинах у нас (на мой взгляд) сердечно и сочувственно лучше всех писал Некрасов. За ним я бы поставил благосклонного и участливого ценителя женской доли Ручьёва. Если ещё не читали, не премините, пожалуйста, познакомиться со стихами Бориса Ручьёва, посвящёнными (и где? - в ссылке) женщине: «И каким бы злым, постыдным словом мы тебя ни заклеймили снова, как бы ревность сердца нам ни жгла, - вся до тайных родинок знакома, в душах наших - всюду, словно дома, ты, как солнце, женщина, жила». Прочитав когда-то маленький томик Бориса Ручьёва, я с тех пор с большим недоверием и иронией отношусь ко всяким Игорям Северянинам и их «Ананасам в шампанском». Полюбил на всю жизнь настоящих, не рафинированных северян.
Простите, у меня сейчас полезут наружу чувства любви и признательности, когда я стану называть места, где мои дороги пересеклись с путями Бориса Ручьёва. В 1945 году поэт работал в Хандыге, откуда, с берега реки Алдан начиналась прокладка заключёнными дороги на Оймякон (и далее на Магадан). Я десяток раз бывал в Хандыге, ходил по улицам, посещал кладбище, пил пиво. Всегда через Хандыгу добирался в командировках на шахту Джебарики-Хая и обратно в Якутск. Я помню тебя, Хандыга!
Аэропорт «Хандыга (Тёплый ключ)» был построен заключёнными в годы Великой Отечественной войны как составной элемент знаменитой воздушной трассы «Аляска - Сибирь». Сейчас там совсем другой аэропорт
Бывал я по работе и в уральской Кусе, покупал механические топки на Кусинском литейно-машиностроительном заводе. После заключения, летом 1949 года Ручьёв переехал в город Кусу к своей бывшей супруге. Больше не стану загружать публикуемое собственными воспоминаниями о всех местах, куда судьба заманивала меня после Бориса Ручьёва. У каждого из нас есть свой герой, побывавший в лагерях на Колыме. О своём герое я написал совсем немного, надеясь, что мои скромные слова затронут за живое и каждый любознательный захочет узнать колымского узника поближе. Он стоит нашего от чистого сердца внимания.
«Ночь пройдет неслышно, а за нею - Семь других с тревогой провожу. С каждым часом чуточку бледнея, Песню непропетую сложу. Песню не замените другими. Получайте. И в конце концов, В шутку посмеемся, дорогие, Над суровой долею певцов».
Продолжение «5. Юкагирская Колыма. Среднеколымск» - следует.
Читайте: "Литераторы - узники Севвостлага":