Тот осенний вечер запомнился мне до мельчайших деталей. Мы с мамой выводили нашего пса Барса на вечерний моцион. Октябрьский воздух был пропитан запахом опавшей листвы и предчувствием первых заморозков. Барс, наш рыжий двортерьер, неспешно шествовал по тротуару, важно подняв хвост трубой. Он вообще держался с достоинством отставного генерала — людей сторонился, больших собак считал личными врагами, а вот к кошкам относился с снисходительным равнодушием.
И тут, из-под ржавой лавочки у подъезда, раздался жалобный писк.
— Мам, смотри! — я указала на крошечный грязный комочек, выкатившийся нам навстречу.
Котенок был настолько мал, что сначала я приняла его за скомканный носок. Весь серый, с белыми лапками и огромными, не по размеру, ушами. Но больше всего поражали глаза — два ярко-зеленых фонарика, горевших непоколебимой решимостью.
Барс остановился как вкопанный. Его мохнатая морда склонилась к найденышу. Мы замерли — наш пес, обычно не терпящий фамильярности, мог в любой момент проявить характер. Но произошло невероятное.
Котенок, не дрогнув, поднял мордочку и... чихнул прямо в нос Барсу.
— Мяу, — сказал он потом, как будто заключал договор.
Барс фыркнул, повернулся и пошел дальше, явно разрешив малышу следовать за собой. Так они и шли — важный пес впереди, а за ним, семеня на тонких лапках, бредет мокрый комочек, временами поскальзываясь на опавших листьях.
Дома начался настоящий спектакль.
— Нет, — сказала мама, увидев, как котенок, переступая лапками, входит в прихожую. — Только переночевать. Завтра будем искать хозяев.
Котенок сел посреди кухни, обвел всех троих оценивающим взглядом и громко заявил:
— Мрррр!
— Он говорит, что останется, — перевела я.
Мама вздохнула и поставила на пол блюдце с молоком. Котенок подошел, аккуратно обнюхал угощение и... отвернулся.
— Видишь, даже есть не будет, — торжествующе сказала мама.
Но не тут-то было. Малыш подошел к газете, которую мы постелили Барсу на случай "аварии", и демонстративно сделал свои дела. Потом закопал лапкой, как заправский аристократ, и гордо удалился под диван.
— Ну что ж, — развела руками мама, — хоть к лотку приучать не надо.
Барс взял воспитание нового жильца в свои лапы. Первые дни он неотступно следил за котенком, который к тому времени получил имя Граф — за белые "перчатки" и манеры истинного аристократа.
— Рррр, — ворчал Барс, когда Граф пытался залезть в его лежанку.
— Мяу? — удивленно спрашивал котенок, но послушно отходил.
— Гррр, — предупреждал пес, если Граф заглядывал в его миску.
— Мрр, — соглашался кот и терпеливо ждал, пока ему нальют в его собственную посудину.
Но вот играть Барс разрешал. Они могли часами носиться по квартире — рыжий пес и белый комок шерсти, уже начавший отмываться от уличной грязи. Особенно трогательно было наблюдать, как Барс осторожно брал в пасть Графа за шкирку и переносил на диван, если тот заигрывался возле обувной полки.
Прошло семь лет. Из тощего заморыша Граф превратился в роскошного белого кота с изумрудными глазами и пушистым хвостом, которым он мог бы смахнуть пыль с самых высоких полок. Барс постарел, его рыжая шерсть посеребрилась, но он по-прежнему следил за порядком в доме.
Вчера я застала их на кухне. Граф, нарушая все правила, сидел в барсиной лежанке. Пес лежал рядом, положив тяжелую голову на лапы, и благосклонно наблюдал, как кот вылизывает ему ухо.
— Предатель, — сказала я Барсу. — Где твои принципы?
Пес взглянул на меня, и в его карих глазах я прочла: "Он же исключение".
Граф мурлыкал так громко, что было слышно даже в коридоре. Потом потянулся и легким движением лапы смахнул со стола барсину игрушку.
— Мяу, — сказал он, как тогда, семь лет назад.
И я поняла — это не просто звук. Это благодарность, признание, любовь. Это история о том, как маленький уличный котенок нашел не просто дом, а семью. И как наш пес-мизантроп открыл свое сердце тому, кто однажды осмелился чихнуть ему прямо в нос.
P.S. Вчера Граф притащил с улицы мышь и положил ее перед Барсом. Пес фыркнул, но принял дар — видимо, это был знак того, что ученик превзошел учителя. А мама только вздохнула и сказала: "Ну вот, теперь и охотиться научил". Но в ее глазах светилась та же нежность, что и тогда, в первый вечер, когда она разрешила "переночевать".