Рассказ | Наследники лжи | Часть 2 |
– Какими судьбами? – холодно поинтересовался Яков, когда Виктория подошла поздороваться. Он демонстративно не встал, лишь слегка кивнул.
– Конференция у маркетологов, – пожала плечами, стараясь выглядеть непринуждённо. – Буду завтра выступать с докладом о новых фишках в продвижении кондитерки. А ты как здесь?
– Тоже по делам фабрики, – коротко ответил Яков, отпивая кофе. – Новые поставщики сахара и какао-бобов.
Виктория работала в отделе маркетинга на фабрике матери Волгиных, Яков - на производстве, а Анатолий сидел дома, его устраивало жить на подачки от матери и зарплату Виктории. Жизнь в компьютере была интереснее.
Повисла неловкая пауза. Люди вокруг непринуждённо общались, тихо смеялись, а между парой Волгиных стояла невидимая стена неприязни, возведённая годами колких замечаний и скрытых обид.
Виктория уже решила откланяться и сесть за другой столик, когда Яков неожиданно предложил:
– Присаживайся, – он кивнул на стул напротив. – Нелепо делать вид, что мы чужие. К тому же свободных мест не так много.
Она помедлила какое-то время, но затем села, сняв куртку:
– Спасибо. Я ненадолго – выпью кофе и просмотрю завтрашнюю презентацию.
Подошла официантка в стилизованной под старину униформе – молоденькая, румяная, с туго заплетённой косой:
– Добрый вечер, что будете заказывать?
– Латте и шоколадный фондан, пожалуйста, – заказала Виктория, внезапно ощутив голод.
– А мне ещё американо и, пожалуй, рыбную солянку, – добавил Яков, захлопывая ноутбук. – День был долгим.
Когда официантка скрылась из виду, Виктория спросила:
– Как продвигаются переговоры?
Это был безопасный, нейтральный вопрос – о бизнесе, о чём-то, что не должно вызывать напряжения.
– Продуктивно, – Яков откинулся на спинку стула расслабившись. – Нашёл оптовика, который отдаст отличное какао на пятнадцать процентов дешевле нашего нынешнего. Правда, придётся тщательнее контролировать качество, но игра стоит свеч.
– Звучит многообещающе, – кивнула Виктория.
– А у тебя? Маркетинг для сладостей – это... интересно? – в его голосе звучала лёгкая ирония.
– Более чем, – она приподняла бровь. – Конечно, это не такие серьёзные мужские дела, как переговоры о закупках сахара, но, вообще-то, благодаря маркетингу наши пирожные и шоколадки не залёживается на полках.
Яков лишь усмехнулся, но в его глазах промелькнуло что-то, похожее на уважение.
Официантка принесла их заказ.
Виктория разломила ложкой шоколадный фондан, и из соблазнительно показался жидкий шоколад. Женщина заметила, как Яков украдкой взглянул на её десерт:
– Хочешь попробовать? – приподняв брови, предложила она. Отрезала кусочек и пододвинула к нему тарелку.
– Не откажусь, – согласился тот, пробуя десерт. – Хм, неплохо. Может, нам стоит включить что-то подобное в ассортимент фабрики?
Разговор, который начался более чем натянуто, постепенно становился всё легче. Погода была не очень, а внутри кафе было тепло и уютно. Как-то неожиданно их затянула рабочая тема. Оба были увлечены работой, и обсуждали какие-то идеи: новаторские скучные и бредовые, но гениальные.
Виктория никогда не видела Якова таким – простым и расслабленным, он шутил, улыбался, спокойно смотрел ей в глаза. Без желчи и сарказма, без злости. Вне привычной обстановки, вдали от семейных конфликтов, мужчина казался совсем другим человеком. Очень обаятельным.
– А как Марина? – спросила Виктория, вспомнив о жене Якова. – Она не поехала с тобой?
На лице Якова промелькнула тень:
– Марина... мы думаем о разводе, если хочешь знать, – разоткровенничался мужчина, отодвигая пустую тарелку из-под супа. – Она уверена, что я слишком много времени уделяю работе и недостаточно – ей. Возможно, она права.
– Мне жаль, – искренне сказала Виктория и в недоумении прищурилась. – Но… Вы же идеальная пара!
– Внешность обманчива, – Яков горько усмехнулся. – А как у вас с Толей?
– Всё хорошо, – автоматически ответила она, но что-то в её тоне выдало неуверенность.
– Правда? – он пристально посмотрел на неё. – Могу поспорить, что он по-прежнему витает в облаках и ждёт, что кто-то решит за него все проблемы.
Виктория ощетинилась:
– Не надо так о моём муже. Он твой брат, между прочим! – былое напряжение вернулось.
– А, вот и она: защитная реакция, – Яков прикусил зубочистку. – Хотя бы здесь, за двести пятьдесят километров от Москвы. Давай уже будем честными.
В полной тишине он сделал знак официантке и заказал ещё кофе… Потом ещё десерт...
Яков сменил тему, и в воздухе перестало искрить. Оказывается, он мечтал стать ветеринаром, но отец настоял на экономическом образовании. Да что там настоял — заставил.
– Помню, мне было шестнадцать, я нашёл крота в огороде у деда в деревне, – рассказывал Яков, согревая ладони о чашку с кофе. – Зачитывался учебниками по зоологии, копил на королевского питона, не поверишь… – он с улыбкой прикрыл глаза ладонью, – а потом отец сказал, что мужчине нужна серьёзная профессия, а не вот это вот всё. Фабрика ждала наследника.
– А Толе повезло, – заметила Виктория. – Ему позволили учиться на филологическом.
– Он второй сын, от него меньше ждали, – в голосе Якова послышалась горечь. – Всегда меньше.
Она рассказала о своей несбывшейся мечте…
– Только обещай не смеяться! В университете я серьёзно увлекалась программированием, даже пыталась продать кое-какие свои программы... А потом жизнь завертелась, работа, семья...
– И ты выбрала продвижение конфет вместо… – в его голосе не было насмешки, скорее искреннее любопытство.
– Жизнь – это компромиссы, – философски заметила Виктория. – К тому же нужно на что-то жить.
Официанты зажгли свечи на столиках. Атмосфера стала более интимной. И всё между ними показалось таким простым и естественным, как будто их связывали давние, тёплые отношения, а не годы неприязни.
– А Толян-то так и не повзрослел, – вдруг сказал Яков, и его лицо помрачнело. – Всё ждёт гуманитарную помощь от мамочки. Сначала его тащили родители, теперь ты горбатишься...
– Зачем ты опять? – Виктория выпрямилась. Волшебство момента рассеялось, и она снова вспомнила, с кем на самом деле сидит в этом волшебном кафе.
– Не ври себе, – усмехнулся Яков, жестом прося счёт. – Ты сама знаешь, что мой брат – лентяй и маменькин сынок. Ждёт, что мама оставит ему часть фабрики, хотя пальцем не пошевелил, чтобы заслужить это. Сел тебе на шею и ноги свесил. Говорит ещё, что вы малых хотите. Будешь кормить всю семью?
Виктория вспыхнула.
Самое обидное, что Яков говорил правду. Анатолий, несмотря на все свои таланты, никогда не хотел брать на себя ответственность, предпочитая отсиживаться в тени более энергичных людей, будь то его брат, мать или жена.
Но одно дело понимать это само́й, и совсем другое – когда тебя тыкают в это носом.
– Знаешь, что, – она бросила на стол деньги за свой обед и встала, – Уж точно не с тобой мне это обсуждать!
– Вика, постой, – Яков попытался её остановить. – Я не хотел тебя обидеть.
– Нет, именно этого ты и хотел, – отрезала она. – Ты всегда так делаешь – создаёшь иллюзию нормального общения, а потом бьёшь по больному месту. Что ж, поздравляю, тебе удалось.
Она схватила куртку и выбежала из кафе. Быстро шла по улице, не разбирая дороги, кипя от злости и обиды. Как она могла позволить себе расслабиться в обществе этого человека? Как могла поверить, что они способны нормально общаться?
Яков догнал её через несколько метров, схватил за локоть:
– Подожди, – он звучал по-прежнему грубо, но с извинением. – Давай хотя бы до гостиницы тебя провожу.
– Отпусти, – она попыталась вырваться, но он держал крепко.
– Прости! Я не должен был лезть в ваши дела, – в его голосе звучало искреннее раскаяние. – Это было нечестно с моей стороны. Просто... мы так хорошо говорили, и я…
Она обернулась, чтобы высказать ему всё, что думает о нём и его псевдоизвинениях, но вместо слов почувствовала его губы на своих. Ошеломительный поцелуй. Горячий, злой, будто мужчина всю жизнь ждал этого момента. И самым пугающим и вместе с тем острым было то, что она ответила на него с такой же яростью, вцепившись в его рубашку, ощущая, как бешено колотится его сердце под её ладонями.
Они отпрянули друг от друга, переводя сбившееся дыхание, оглушённые тем, что только что произошло. Мимо мелькали редкие прохожие, спеша укрыться от тепла своих домов, но для Волговых время остановилось.
– Твоя гостиница? – хрипло спросил Яков.
– Через дорогу, – прошептала Виктория, понимая, что переступает черту, за которой не будет возврата.
Администратор с осуждением смотрела, как они пересекают вестибюль, а в лифте Яков снова целовал её, прижимая к зеркальной стене. Запах его одеколона, смешанный с запахом уличного холода, его щетина на своей щеке, сильные руки…
В номере окончательно сорвало крышу. Виктория никогда не чувствовала ничего подобного – такого отчаянного, яростного желания и полной потери контроля.
Это было совсем не так, как обычно происходило у неё в браке – спокойно, размеренно, аккуратно и… предсказуемо. Это оказалось чем-то первобытным.
– Я... – прошептал Яков после всего.
– Молчи, – она приложила палец к его губам. – Ничего не говори.
Они никак не могли заснуть, осознавая масштаб содеянного. Виктория чувствовала, как по щекам текут слёзы, но не пыталась их вытереть.
– Это ошибка, – наконец произнесла она, садясь на кровати и обхватывая колени руками.
– Да, – просто согласился Яков, не делая попыток её утешить или разубедить. – Огромная ошибка.
Он встал, начал собирать свою одежду с пола:
– Я сейчас уйду. И мы всё забудем. И никогда, поняла, никогда не вернёмся к этому. – он не смотрел на неё, что делало всё одновременно легче и тяжелее. – Толя мой брат, и я...
– Уходи, – прервала его Виктория. – Просто уходи.
Дверь номера хлопнула. Виктория сходила в душ, привела себя в порядок и только тогда позволила себе разрыдаться по-настоящему, давясь слезами от непоправимости совершённого. Чувство вины останется с ней навсегда.
На следующее утро она всё-таки выступила на конференции. Слайды сменяли друг друга в нужной последовательности, голос был твёрд, тема интересна, аудитория внимательно слушала. Никто не догадывался о том, что творилось в её душе.
Яков больше не появился. Уехал ранним утром, оставив для неё записку у администратора: «Живи обычной жизнью, Вика. И я буду». Виктория сожгла записку в пепельнице, наблюдая, как тлеют, скручиваясь, края бумаги, как исчезают написанные его Уверенным почерком слова.
Она вернулась в Москву к мужу, к привычной жизни.
На следующем семейном празднике Яков встретил её, как обычно, с иронией и раздражением. Обменялись взаимными колкостями, и всё было как прежде. Никто ничего не заподозрил.
А через две недели она узнала, что беременна.
Цена признания
– ...Мы больше не говорили об этом, – закончила свой рассказ мужу Виктория, нервно сцепив пальцы.
Последние слова повисли в воздухе, тяжёлые и неподъёмные.
Анатолий ни разу не перебил жену. Его лицо казалось высеченным из камня, и вся поза - будто мужчина превратился в окаменелость. Ему было неудобно в своём любимом кожаном кресле, да и сама комната в принципе раздражала, а может весь дом.
Счастливой семье, которая должна была в нём жить, больше не существует.
На журнальном столике стояла нетронутая чашка чая Виктории – она так и не смогла сделать ни глотка с начала их разговора. Рядом лежал детский рисунок Анечки – кривоватый домик с трубой, из которой валит дым, и три фигурки, держащиеся за руки: "мама", "папа" и "я". Этот рисунок, который ещё утром вызывал у Анатолия умиление, теперь отдавался болью где-то под рёбрами.
Женщина, которую он всегда считал верной женой, сидела на краю дивана, сгорбившись, будто пытаясь сделаться меньше и незаметнее. Только глаза лихорадочно блестели в полумраке комнаты.
Анечка, спавшая наверху в детской, вскрикнула во сне. Виктория дёрнулась, готовая бежать к дочери, но Анатолий остановил её жестом:
– Я проверю.
Он поднялся по лестнице на второй этаж в детскую. Его или не его дочка Анечка спала, свернувшись калачиком под одеялом с принцессами, одной рукой обнимая видавшую виды панду. Светлые волосики разметались по подушке, длинные ресницы чуть подрагивали – девочка что-то видела во сне.
Анатолий замер в дверях, разглядывая спящего ребёнка. Дочь его брата? От этой мысли к горлу подкатила тошнота. Он тихо прикрыл дверь и вернулся в гостиную.
– Спит, – коротко сказал Анатолий, опускаясь обратно в кресло. Потом добавил с горечью: – И всё это время... ты скрывала…
Она кивнула, не в силах произнести ни слова.
– Почему не сделала аборт? – спросил он глухо, избегая смотреть ей в глаза.
Виктория вздрогнула:
– Как я могла? – её голос звучал надтреснуто. – Мы так долго пытались завести ребёнка. Полтора года неудачных попыток, обследования... И когда я узнала, что беременна, это казалось... чудом.
Она провела рукой по лицу, словно стирая невидимые слёзы.
– И я надеялась... думала, что, может быть, это всё-таки твой ребёнок. Мы ведь... были близки перед моей поездкой. Я держалась за эту мысль до самого рождения. А когда увидела её голубые глаза... – она осеклась, не в силах продолжать.
Анатолий сжал подлокотники кресла так, что костяшки пальцев побелели:
– Глаза могут потемнеть. У многих детей они сначала голубые, – произнёс он с напускным спокойствием, повторяя то, что говорил себе все эти годы, объясняя непохожесть дочери на него. Да и у бабушки были такие же.
– Но они не потемнели, – тихо сказала Виктория. – И ты прекрасно это видел. И её скулы, и форма подбородка... Она так похожа и на тебя, и на твоего брата.
– Яков знал? – вопрос вырвался хрипло, будто ему было физически больно его задавать.
Виктория отрицательно покачала головой:
– Нет, – она смотрела прямо на него, впервые за весь вечер. – Он умер, даже не подозревая, что у него есть дочь.
– Ты хоть понимаешь, – начал он, не оборачиваясь, – что все эти годы я любил её как родную? Для меня она была... – голос дрогнул, – и остаётся моей дочерью. Я, в отличие от тебя, читал ей сказки на ночь и не пропустил ни одного утренника в детском саду, чёрт возьми!
Он резко обернулся, и Виктория вздрогнула от выражения его лица. Таким злым мужа она ещё никогда не видела.
– Я знаю, – прошептала она. – Ты замечательный отец. Лучший из возможных.
– Тогда зачем? – он сделал шаг к ней. – Зачем ты решила открыть правду сейчас? Яшки нет, он не сможет быть отцом Анечке. А ребёнку нужен живой отец, а не могильная плита. Зачем ты всё разрушила? – в его голосе звучала неприкрытая мука.
Виктория опустила голову. Её плечи поникли, словно груз признания окончательно раздавил её:
– Из-за наследства, – её голос звучал едва слышно, как шелест осенних листьев за окном. – Твоя мать оставила всё Якову: фабрику, дома, счета... А тебе – ничего. Ты же видел завещание. Ни копейки! Как будто ты не её сын!
Анатолий прислонился спиной к подоконнику, скрестив руки на груди – защитный жест, словно ему нужен был физический барьер между ним и её словами.
– И что с того? – он пожал плечами. – Никогда не рассчитывал на её наследство, и всю жизнь знал, что фабрика достанется Якову. Он работал с отцом с семнадцати лет и разбирался в производстве. А мне никогда не нужна была их кондитерская империя.
– Дело не в тебе! – Виктория встала, комкая в руках пояс халата. – Я подумала, что если Анечка – дочь Якова, то она имеет право на свою долю наследства. Это ведь совсем другое будущее, образование, недвижимость... На всё то, что должно принадлежать ей по праву!
Она подошла к нему, почти умоляюще глядя в глаза:
– Ты же знаешь, что у нас с тобой не так много денег. Твои редкие гроши, моя работа, которой я могла лишиться по воле то твоей матери, то твоего брата. А Яков был богат! По-настоящему богат! Машины, квартиры в центре, счета за границей, акции... И у него не нет других детей. Анечка – единственная наследница!
Анатолий резко обернулся, наливая себе виски из хрустального графина.
– Ты даже не удосужилась проверить состояние дел, прежде чем устраивать этот цирк? – он горько усмехнулся, отпивая из стакана. Обжигающая жидкость прокатилась по горлу, но не притупила боли. – Фабрика на грани банкротства. Долгов больше, чем активов. Все квартиры и машины в залоге у банков. Счетов за границей давно нет – всё ушло на поддержание производства. Мама оставила Якову проблемы, а не состояние.
Виктория побледнела так, что стала почти прозрачной. Её губы беззвучно шевелились, будто она пыталась возразить, но не могла найти слов:
– Этого не может быть... – наконец выдавила она. – Яков всегда был успешен. Фабрика "Сладкоежка" – это же бренд с историей! Их конфеты продаются по всей стране!
– Может, – отрезал Анатолий. – Последние годы дела шли из рук вон плохо. Пандемия, потом санкции, проблемы с импортом сырья, рост цен на сахар и какао... Продажи упали на сорок процентов. Яков пытался спасти фабрику, вкладывал в неё личные деньги, брал кредиты... но безуспешно.
Он отошёл от окна и теперь стоял, опираясь на спинку кресла, словно ноги не держали его:
– Они насколько могли – не афишировали. Мне и то он рассказал перед тем, как разбился. Позвал в бар за три дня до аварии. Он был пьян и взвинчен. Сказал, что надо продать всё к чертям собачьим и начинать с нуля.
Виктория медленно осела на диван. До неё начало доходить, что она натворила. Разрушила свою семью ради наследства, которого не существует.
– Что теперь будет? – спросила она почти шёпотом, глядя на мужа снизу вверх. В её глазах горела мольба о прощении.
Анатолий молча прошёл к секретеру красного дерева, доставшемуся ему от отца, достал папку и положил перед ней на журнальный столик:
– Заявление на развод. Я уже подал.
Виктория затрясла головой, как будто могла отрицанием изменить реальность:
– Нет, Толя, нет! Мы можем всё исправить! Я была глупой, эгоистичной, но я... я это всё делала для Анечки. И люблю тебя!
– Любишь? – он посмотрел на неё с недоверием. – После всего, что сделала, ты говоришь о любви?
– Эта ночь с Яковом ничего не значила, – она вскочила, пытаясь взять его за руки, но он отстранился. – Ошибка, минутная слабость! За все эти годы я ни разу...
– Дело не в измене, – устало перебил её Анатолий. – Не только в ней. Ты лгала мне о дочери все эти годы, пять лет обмана, Вика. Пять лет!
Он провёл рукой по лицу, будто стирая невидимую паутину:
– И призналась не потому, что раскаялась, а из-за денег. Ты оценила свою семью, моё счастье в рублях и долларах... Разменяла нас, как мелочь.
Он подошёл к камину и взял с полки их свадебную фотографию, провёл пальцем по стеклу, словно пытаясь дотронуться до той, прежней Виктории, которой доверял.
– Толя, но как же Анечка? – в отчаянии воскликнула Виктория. – Она любит тебя! Ты – единственный отец, которого она знает! Ты не можешь просто уйти из её жизни!
– Буду платить алименты, – его голос звучал безжизненно, как будто все эмоции иссякли. – И видеться с ней. Суд определит график посещений. По выходным, по праздникам... Как делают все разведённые пары.
– Но она не поймёт, почему вдруг папа больше не живёт с нами! – на глазах Виктории выступили слёзы. – Как мы ей объясним? Что я ей скажу?
– Придумаешь что-нибудь, – жёстко ответил Анатолий. – У тебя хорошо получается.
Он отвернулся, не в силах видеть её слёзы – даже сейчас, несмотря на всю боль и предательство, ему было больно видеть её страдания.
– Ты всё ещё любишь меня? – вдруг спросила она, заглядывая ему в глаза, ища в них хоть искру прежнего чувства.
Анатолий долго молчал, глядя куда-то поверх её головы.
– А это имеет значение? – он устало потёр лицо. – Любовь без доверия – дом на песке. Первый шторм – и всё рухнуло.
Допил виски и поставил стакан на столик с такой силой, что чуть не разбил его:
– Я переночую в гостевой. Завтра соберу вещи и перееду в квартиру отца.
– Толя, пожалуйста... – Виктория протянула к нему руку, но он уже шёл к лестнице.
– Я всегда завидовал Якову. – проговорил он с болью в голосе. – Его уверенности, силе, успеху. Думал, что он получил всё самое лучшее: талант, внешность, материнскую любовь, деньги... А оказалось, ещё и тебя. И мою дочь.
С этими словами он поднялся, и через минуту Виктория услышала, как хлопнула дверь гостевой спальни.
Интересно читать? Сообщите об этом лайком и интересного станет больше! Подпишитесь и скиньте ссылку близким - вместе читать ещё интереснее!