Витрина сырного отдела сверкала, как театральные подмостки. Ряды золотистых голов, завернутых в вощеную бумагу, розоватые круги с мраморными прожилками, белоснежные бруски в соломенных оплетках — все это создавало ощущение праздника. Я остановилась перед полкой с голубоватыми прожилками, где под стеклом покоился король сегодняшнего ужина — сыр с благородной плесенью. Его корочка напоминала лунную поверхность, испещренную кратерами, а сквозь прозрачную упаковку проступали сине-зеленые узоры, похожие на морозные узоры на окне.
— Подскажите, этот сыр свежий? — спросила я у продавщицы, тронув кончиком пальца холодное стекло витрины.
Женщина за прилавком, чей белоснежный халат контрастировал с румяными щеками, подняла на меня глаза. В них мелькнула тень сомнения. Она оглянулась по сторонам, словно проверяя, не подслушивает ли кто, затем наклонилась ко мне через прилавок, и я уловила тонкий аромат молока и свежего хлеба, исходящий от ее одежды.
— Вы знаете, — прошептала она, прикрывая рот ладонью, — мне кажется, он давно испортился.
Я замерла, рассматривая ее лицо в поисках намека на шутку. Но ее карие глаза оставались абсолютно серьезными, лишь в уголках губ дрожала едва заметная улыбочка.
— Но это же... — я запнулась, подбирая слова, — специальная благородная плесень. Так и должно быть.
Продавщица — на бейджике значилось "Марина Ивановна" — выпрямилась, скрестив руки на груди. Ее фартук шуршал, протестуя против резкого движения.
— Ну уж нет, милочка, — заявила она уже громче, покачивая головой, — я тридцать лет за прилавком стою, мне плесень хорошую от плохой отличить. Вот наш российский "Российский" — другое дело! — она с гордостью указала на привычный желтый брусок.
Из-за стеллажа с колбасами появился пожилой мужчина в клетчатой кепке. Принюхавшись, он присоединился к разговору:
— Совсем народ обнаглел! — провозгласил он, размахивая батоном. — Раньше за плесенью в подвал ходили, а теперь за деньги продают!
Марина Ивановна одобрительно кивнула, затем повернулась ко мне с видом заговорщицы:
— Вот видите, даже покупатели возмущаются. Берите лучше "Пошехонский" — вчера привезли, — она ласково потрепала упаковку, — или "Голландский". Наш, проверенный.
Я вздохнула, чувствуя, как мои гастрономические амбиции тают под напором советов. За моей спиной собралась небольшая очередь. Бабушка в платочке с любопытством заглядывала в мою корзинку, где уже лежали грецкие орехи и груша.
— Дайте ей этот вонючий сыр, — неожиданно раздался голос из толпы. — Пусть попробует, тогда поймет!
Все обернулись к высокому мужчине в очках, который с ухмылкой наблюдал за сценой. Его пальцы барабанили по коробке чая, которую он держал в руках.
Марина Ивановна насупилась, но все же достала сыр из витрины. Плесень под лучами света заиграла бирюзовыми оттенками, напоминая то ли картину импрессиониста, то ли поверхность далекой планеты.
— На вашей совести, — проворчала она, взвешивая кусочек. — Только чек сохраните. Мало ли что.
Я рассмеялась, принимая сверток. Запах сыра, острый и землистый, сразу заполнил пространство вокруг. Бабушка в очереди сморщила нос, а мужчина в очках одобрительно подмигнул.
— Спасибо за совет, — сказала я, расплачиваясь. — Обязательно расскажу, на что похож "испорченный" сыр.
Когда я выходила из магазина, за спиной еще долго слышался оживленный спор о том, что нынче считается деликатесом. Капли дождя застучали по моему зонту, а сыр в пакете продолжал напоминать о себе терпким ароматом — обещанием кулинарного приключения, ради которого стоило рискнуть и пойти против мнения опытной Марины Ивановны.