Под сенью Бахуса и азарта в Брайтоне
Лето 1806 года клонилось к своему закату, когда в конце июля приморский Брайтон, уже тогда слывший модным курортом, омываемый волнами Ла-Манша и обласканный вниманием британской аристократии, стал невольным свидетелем событий, которые надолго останутся в анналах его светской хроники. Воздух здесь, казалось, был пропитан не только соленым бризом, но и флюидами безудержного веселья, азартных игр и той особенной атмосферы гедонизма, что сопутствовала эпохе Регентства, хотя формально она еще не наступила, но ее дыхание уже ощущалось повсюду. Принц Уэльский, будущий Георг IV, своей любовью к Брайтону превратил скромную рыбацкую деревушку в средоточие блеска и порока, где морские купания соседствовали с шумными балами, а скачки – с карточными баталиями, затягивавшимися до рассвета.
Именно после одного из таких дней, наполненных ревом толпы на ипподроме и звоном бокалов, двое джентльменов, чьи имена вскоре облетят все гостиные Брайтона, решили продлить вечер в стенах знаменитой гостиницы «Касл». Это заведение, известное своим гостеприимством и отменными погребами, служило пристанищем для путешественников и излюбленным местом встреч местной и приезжей знати. За его столами заключались сделки, плелись интриги и, конечно же, велись нескончаемые беседы под аккомпанемент крепких напитков.
Первым из наших героев был сэр Хамфри Ховарт, фигура колоритная и по-своему примечательная. Член парламента от Ившема, он уже перешагнул порог среднего возраста, обладал внушительной комплекцией, свидетельствовавшей о любви к земным радостям, и прошлым, которое делало его не просто очередным законодателем. До того как погрузиться в перипетии политической жизни, сэр Хамфри успел послужить полевым хирургом в армии Британской Ост-Индской компании. Этот опыт, полученный в жарких колониях, среди стонов раненых и вечной борьбы со смертью, оставил неизгладимый след в его характере и, как выяснится позже, повлиял на его решения в самый неожиданный момент. Его ум был острым, язык – подвешенным, а суждения – порой весьма эксцентричными, что, впрочем, лишь добавляло ему своеобразия в глазах общества. В парламенте он был известен своей независимостью и порой резкими выступлениями, не всегда следовавшими партийной линии. Говорили, что годы, проведенные в Индии, научили его не только искусству врачевания, но и определенному фатализму, смешанному с практической сметкой.
Его визави в тот вечер был сэр Генри Бэрри, восьмой граф Бэрримор. В свои тридцать шесть лет он являл собой полную противоположность Ховарту – молод, порывист, принадлежал к высшей аристократии и носил громкий титул. Однако за блестящим фасадом скрывалась натура противоречивая и склонная к эскападам. Граф Бэрримор и его братья были известны в свете своими экстравагантными выходками, страстью к азартным играм, скачкам, боксу и прочим развлечениям, не всегда подобающим их высокому положению. За Генри Бэрри закрепились прозвища, красноречиво говорившие о его репутации: «Крипплгейт» (из-за хромоты, вызванной врожденным дефектом стопы) и, по некоторым версиям, намеки на «Ньюгейт» – долговую тюрьму, с которой его семейство было хорошо знакомо из-за непомерных трат. Он был завсегдатаем игорных домов, щедрым на ставки и быстрым на гнев. Его финансовые дела часто находились в плачевном состоянии, но это, казалось, лишь подстегивало его жажду острых ощущений.
Итак, эти два столь непохожих человека сошлись за одним столом в «Касле». Вечер начинался мирно: виски лилось рекой, согревая кровь и развязывая языки. На повестке дня была партия в вист – традиционную английскую карточную игру, требовавшую не только удачи, но и стратегического мышления, умения читать партнеров и предугадывать ходы противников. Вист, при всей своей респектабельности, часто становился полем для нешуточных страстей. Сложные правила, необходимость запоминать вышедшие карты и тонкости взаимодействия с партнером по команде создавали плодородную почву для разногласий, особенно когда игра сопровождалась обильными возлияниями.
По мере того как пустели бутылки и сдавались новые карты, атмосфера за столом накалялась. Возможно, спор возник из-за неверно истолкованного правила, или неосторожно брошенного слова, или же просто накопившееся раздражение от проигрыша нашло выход в резком замечании. Градус беседы повышался, джентльменская сдержанность уступала место плохо скрываемому гневу. Сэр Хамфри, возможно, припомнил свой хирургический опыт, где точность и хладнокровие были залогом успеха, и счел действия графа за картами небрежными или нелогичными. Граф Бэрримор, в свою очередь, привыкший к более снисходительному отношению со стороны окружающих благодаря своему титулу, мог воспринять критику пожилого парламентария как личное оскорбление.
Слово за слово, и вот уже вместо карточных терминов в ход пошли выражения, далекие от салонных любезностей. Градус дискуссии достиг той точки, когда аргументы иссякли, уступив место грубой силе. В пылу ссоры, когда разум окончательно затуманился винными парами, джентльмены перешли от слов к действиям, которые сложно назвать иначе как потасовкой. Подробности этой физической манифестации взаимной неприязни история умалчивает, но, судя по всему, обмен «любезностями» был достаточно энергичным, чтобы окончательно разрушить остатки вечерней гармонии. И тогда, в апогее гнева, прозвучало роковое слово – «дуэль». Восьмой граф Бэрримор, чувствуя свою аристократическую честь задетой до глубины души, бросил вызов члену парламента. В ту эпоху подобный вызов, особенно между людьми их положения, был делом серьезным, почти необратимым. Отказаться означало покрыть себя несмываемым позором.
Рассвет неумолимой чести
Промежуток времени между брошенным вызовом и моментом его исполнения оказался на удивление коротким. Всего четыре часа – жалкие двести сорок минут – отделяли ночную перепалку в «Касле» от утренней встречи на Брайтонском ипподроме. Этого времени было катастрофически мало для того, чтобы хмель успел выветриться из голов противников, а холодный рассудок взял верх над вскипевшими эмоциями. Скорее наоборот, остатки алкогольного дурмана, смешанные с адреналином и осознанием неотвратимости предстоящего, создавали в их душах причудливый коктейль из бравады, нервозности и тупой покорности судьбе.
Брайтонский ипподром, еще вчера арена для конных состязаний, шумевший голосами азартных зрителей и цокотом копыт, на рассвете представлял собой совершенно иное зрелище. Утренняя дымка, поднимавшаяся от влажной после ночи травы, окутывала его тихие трибуны и длинные прямые дорожки. Воздух был свеж и прохладен, но эта свежесть несла с собой не бодрость, а скорее зловещее предчувствие. Именно такие уединенные места, вдали от любопытных глаз городской толпы, часто избирались для проведения «дел чести».
В назначенное время к ипподрому стали съезжаться участники предстоящей драмы. Первыми, вероятно, прибыли секунданты – джентльмены, на чьи плечи ложилась вся тяжесть организации поединка, от выбора оружия и определения дистанции до попыток примирения сторон, если таковые еще были возможны. Впрочем, в данном случае, учитывая скоротечность событий и состояние дуэлянтов, надежд на мирный исход было немного. Секунданты должны были также обеспечить соблюдение всех формальностей дуэльного кодекса, который, хоть и не был писаным законом, строго соблюдался в аристократической среде.
Вслед за секундантами появились и главные действующие лица. Тридцатишестилетний граф Бэрримор, несмотря на бессонную ночь и остаточное влияние виски, старался держаться с подобающей его сану невозмутимостью. Возможно, в его душе боролись досада на собственную несдержанность и упрямое желание довести дело до конца, отстояв свою попранную, как ему казалось, честь. Он был бледен, но решителен. Сбросив пальто и жилет, оставшись в одной рубашке, он взял в руки предложенный ему дуэльный пистолет и занял позицию у дальнего барьера ипподрома. Его движения были скупыми и точными, как у человека, не раз державшего в руках оружие, хотя дуэльный опыт графа, несмотря на его бурную жизнь, мог быть и не столь велик.
Дуэльные пистолеты той эпохи представляли собой грозное оружие. Как правило, это были крупнокалиберные однозарядные кремнёвые пистолеты, часто поставлявшиеся парами в специальных ящиках, вместе со всеми необходимыми принадлежностями: пороховницей, пулями, пыжами, шомполом. Они не отличались высокой точностью, особенно на стандартных дуэльных дистанциях в 15-20 шагов, и многое зависело от твердости руки стрелка, его хладнокровия и, конечно, удачи. Однако ранения, нанесенные тяжелой свинцовой пулей, были крайне опасны и часто приводили к летальному исходу или тяжелым увечьям.
Контраст с молодым графом составлял его оппонент, сэр Хамфри Ховарт. Пожилой и тучный парламентарий выглядел еще более помятым после ночных возлияний и короткого сна. Если Бэрримор ограничился снятием верхней одежды, то сэр Хамфри, к изумлению присутствующих, начал методично раздеваться, не остановившись на жилете. Один за другим предметы его гардероба отправлялись на землю, пока он не остался в чем мать родила. Эта сцена, разыгравшаяся на фоне утренней прохлады и серьезности момента, была настолько неожиданной и абсурдной, что на мгновение повергла в ступор и секундантов, и немногочисленных случайных зрителей, если таковые успели привлечься необычным утренним собранием на ипподроме.
Хирургический экспромт на поле брани
Зрелище, представшее перед глазами секундантов и тех немногих любопытных, кто волею случая оказался на Брайтонском ипподроме в столь ранний час, было поистине из ряда вон выходящим. Сэр Хамфри Ховарт, член парламента, человек солидного возраста и еще более солидной комплекции, стоял перед своим противником в первозданном виде, лишенный каких-либо покровов цивилизации. Утренняя прохлада, должно быть, неприятно холодила его обнаженную плоть, но на лице пожилого джентльмена читалась странная смесь решимости и профессиональной сосредоточенности.
Пораженные секунданты, оправившись от первого шока, немедленно обратились к нему с вопросами. Что означает этот небывалый маскарад? Не является ли это какой-то издевкой над священными традициями дуэли или, быть может, признаком помутившегося от волнения и выпитого рассудка? Толпа, если таковая уже успела собраться на безопасном расстоянии, начала издавать сдавленные смешки и удивленные возгласы. Вид обнаженного тучного политика, готовящегося к смертельному поединку, был одновременно и комичен, и тревожен.
Сэр Хамфри, однако, оставался невозмутим. Он не обращал внимания на шепотки и смех. Вместо этого он счел необходимым дать объяснения своему, мягко говоря, неортодоксальному поведению. И объяснение это было столь же неожиданным, сколь и его поступок. «Господа, – обратился он к присутствующим, и в его голосе, возможно, прозвучали нотки бывшего наставника, объясняющего сложные материи непонятливым ученикам, – я имел честь служить полевым хирургом в армии Британской Ост-Индской компании».
Это заявление сразу же придало ситуации новый оттенок. Одно дело – эксцентричный политик, и совсем другое – опытный военный врач, чьи слова основаны на годах практики. «За время моей службы, – продолжал Ховарт, – мне пришлось иметь дело с великим множеством пулевых ранений. Я видел, как молодые, сильные мужчины угасали не столько от самой раны, сколько от того, что следовало за ней».
В начале XIX века медицинская наука находилась еще в зачаточном состоянии по сравнению с современными стандартами. Теория микробов Луи Пастера и Джозефа Листера, которая произведет революцию в хирургии благодаря внедрению антисептики, появится лишь десятилетия спустя. Врачи того времени смутно догадывались о причинах раневых инфекций, часто приписывая их «дурному воздуху», «миазмам» или дисбалансу «жизненных соков» в организме. Однако практический опыт, особенно у военных хирургов, сталкивавшихся с огромным количеством травм, позволял делать некоторые верные наблюдения.
«Я твердо усвоил, – говорил сэр Хамфри, обводя взглядом озадаченные лица, – что зачастую роковую роль играет не сама пуля, а то, что она заносит в рану вместе с собой. Фрагменты одежды, грязь, обрывки ткани – все это становится источником заразы, которая пожирает тело изнутри, приводя к мучительной развязке». И в этом он был абсолютно прав. Сепсис, гангрена, столбняк – вот лишь некоторые из тех грозных осложнений, которые уносили жизни раненых гораздо чаще, чем непосредственное повреждение жизненно важных органов. Одежда, особенно грубая солдатская униформа, пропитанная потом и грязью, при попадании в раневой канал становилась настоящим инкубатором для болезнетворных начал.
Поэтому, как заключил парламентарий-хирург, он решил «перестраховаться». Лишившись одежды, он минимизировал риск попадания инородных частиц ткани в возможную рану. Его логика, с точки зрения тогдашней военно-полевой хирургии, была безупречна, хотя и выглядела в контексте дуэли совершенно дико. Это была своего рода отчаянная попытка применить свои профессиональные знания в ситуации, где на карту была поставлена его собственная жизнь. Возможно, он рассуждал так: если уж суждено получить пулю, то пусть это будет «чистая» рана, с которой у него, как у опытного хирурга, будет больше шансов справиться.
Толпа, поначалу хихикавшая при виде столь необычного дуэлянта, несколько притихла, услышав его объяснения. Хотя комизм ситуации никуда не делся, к нему добавился элемент уважения к человеку, который даже перед лицом смертельной опасности не потерял профессиональной хватки и пытался использовать свои знания для самосохранения, пусть и таким экстравагантным способом. Сэр Хамфри Ховарт, «голый хирург», стоял на ипподроме, готовый к бою, представляя собой живое воплощение абсурда и практичности одновременно. Его массивное тело, лишенное прикрас одежды, стало символом уязвимости и, в то же время, странной, почти медицинской, предусмотрительности. Он превратил дуэльную площадку в подобие операционного стола, где главным инструментом хирурга была его собственная нагота.
Выстрелы в пустоту и благородный жест
Наконец, все приготовления, сколь бы необычными они ни были, подошли к концу. Секунданты, убедившись, что оба дуэлянта готовы и оружие заряжено, заняли свои места. Напряжение, сгустившееся над Брайтонским ипподромом, достигло своего пика. Утренняя тишина нарушалась лишь редкими возгласами любопытных да тяжелым дыханием участников. Прозвучала команда.
Первым, согласно жребию или предварительной договоренности, должен был стрелять сэр Хамфри Ховарт. Человек, чья предусмотрительность в вопросах гигиены ранений была столь же велика, сколь и его решимость предстать перед противником в чем мать родила, поднял свой дуэльный пистолет. Его прозвали «Голым пистолетом» Ховартом, и это прозвище, рожденное в горниле этой абсурдной дуэли, идеально отражало суть момента. Однако, несмотря на всю свою хирургическую логику, парламентарий не учел одного важного фактора – собственного состояния. Четырехчасовой сон после обильных возлияний в «Касле» явно не способствовал твердости руки и меткости глаза. Когда он нажал на курок, пистолет в его руке дрогнул. Грянул выстрел, и тяжелая свинцовая пуля, вместо того чтобы поразить графа Бэрримора, просвистела мимо, уйдя «в молоко» – как говорят в таких случаях, бесследно растворившись в утреннем воздухе. Возможно, она вонзилась в дерн ипподрома или ударилась о деревянный барьер, не причинив никому вреда.
Наступила короткая, звенящая тишина. Все взгляды обратились к графу Бэрримору. Молодой аристократ, все это время молча наблюдавший за этим балаганом – иначе происходящее назвать было трудно, – сохранял удивительное хладнокровие. Перед ним стоял его обидчик: пожилой, тучный, совершенно голый и, к тому же, только что продемонстрировавший свою полную неспособность попасть в цель с дуэльной дистанции. Картина была настолько нелепой, что продолжать поединок по всем правилам чести казалось верхом абсурда.
Граф Бэрримор, известный своей вспыльчивостью и склонностью к рискованным поступкам, в этот момент проявил неожиданное благородство, возможно, смешанное с долей презрения к сюрреализму ситуации. Он медленно поднял свой пистолет. Секунданты и зрители затаили дыхание. Однако ствол его оружия был направлен не на беззащитную фигуру сэра Хамфри, а высоко вверх, в бледное утреннее небо. Раздался второй выстрел – такой же громкий, как и первый, но совершенно безопасный. Пуля ушла в пустоту, символически завершая этот фарсовый поединок.
Опустив дымящийся пистолет, граф Бэрримор произнес слова, которые подвели черту под этим странным делом чести. «Стрелять в голого старика, – заявил он, и в его голосе, возможно, прозвучала усталость или ирония, – для джентльмена просто нелепо. Дуэль состоялась, моя честь в любом случае удовлетворена». С этими словами он повернулся и, не удостоив больше никого взглядом, покинул поле несостоявшейся битвы. Его уход был исполнен достоинства, которое резко контрастировало с общей комичностью предшествовавших событий.
Так завершилась одна из самых необычных дуэлей в истории Англии. Сэр Хамфри Ховарт, благодаря своей эксцентричной предусмотрительности и меткости своего противника, остался невредим, хотя и, вероятно, несколько продрогшим. Честь графа Бэрримора, по его собственному заявлению, была восстановлена. А Брайтон получил еще одну пикантную историю для пересудов в своих салонах и гостиных – историю о голом хирурге, пьяном парламентарии и неожиданно великодушном аристократе. Оружие, предназначенное для смертельного исхода, послужило лишь реквизитом в трагикомедии, разыгравшейся на рассвете под аккомпанемент утреннего бриза и недоуменных возгласов свидетелей. Ипподром, привыкший к другим состязаниям, на короткое время стал сценой для спектакля, где главным призом оказалось сохранение жизней его нелепых, но по-своему ярких участников.