Глава шестая (продолжение 3)
- Тебя что, реально в Афгане контузило? – Злым шёпотом поинтересовался Демидов, как только хозяйка вышла из кухни. – Какого хрена ты за Достоевского вписался? Разве не видишь, что задание под угрозой срыва? Не мог просто промолчать?
- Никакого задания у нас нет. – Сухо отозвался Павел, с трудом заставив себя не реагировать на бестактное замечание товарища о контузии. – Ты сам говорил не лезть на рожон. Разве нет? Или что-то изменилось? Тогда объясни мне, тупому.
- Я-то говорил, а ты всё равно полез. Зачем? Зацепило, что ли?
- Зацепило. Только чуть раньше, когда она сказала, что родилась на оккупированной территории.
- Что? Тогда промолчал, а сейчас не выдержал? – Никак не мог успокоиться Иван. – За Фёдора Михалыча стало обидно? Пусть бы дальше о себе рассказывала. Всё было хорошо… нет, блин!
- Что нам толку от её биографии? – Упрямо возразил Коробов. – Биография ровным счётом ничего не значит. Любой о себе что угодно наболтать может. Нам важнее её нутро понять. И тётка уже готова расчехлиться.
- Уверен, что Достоевский нам поможет? – Без сарказма спросил Демидов.
- Сто процентов. Сейчас сам убедишься.
- Тихо! – Вскинул голову Иван. – Сюда идёт.
- Так вот. – Едва переступив порог, начала Новодворская, на лице которой было написано жгучее желание загнать молодого журналиста в угол. – Что бы понять разницу между Достоевским и Толкиным, достаточно заглянуть в их биографии.
«Опять биография! - подумал Павел, опуская взгляд. – И эту понесло. Надо будет обязательно перечитать Достоевского. «Преступления и наказание», например. В школе и в универе не проняло. Обязаловка как-никак. Нужно вникнуть, что в нём такого».
- Кто есть Толкин? – Вопрошающе воззрилась Валерия Ильинична на Коробова и тут же сама ответила. – Умница, профессор английской литературы в Оксфорде, ревностный католик, миссионер. Прошел испытания мировой войной. Пережил жуть тридцатых и сороковых. И тем не менее, его книги не вгоняют читателя в уныние. Идея Толкина в том, что власть — абсолютное зло, которое никого не может сделать ни свободным, ни добродетельным. Что есть наш Фёдор Михайлович? Полу-купчик, полу-дворянин. А ещё каторжанин, игрок и ходок. И как вершина - одержимый бесами мессианства русский интеллигент. Я люблю перечитывать его книги, потому что они указывают, как нельзя жить. Он буквально наизнанку вывернул так называемую «русскую душу», показав её во всей красе. С извечной расхристанностью и нежеланием самостоятельно решать свои проблемы. Его герои опасны и непредсказуемы. Психи и неврастеники. Фёдор Михайлович лишает читателя выбора. «Смотри, - говорит он ему, - вокруг тебя сплошное зло. Но самое жуткое зло внутри тебя, и с этим ничего поделать невозможно, ибо оно вечно». Именно благодаря Достоевскому Запад понял, что с русскими нельзя иметь дело, поскольку неясно, что от них ждать: то ли топором зарубят, то ли последнее с себя отдадут. А по большому счёту, что русские людишки, народец никчемный и ничего, кроме как искать виноватых в собственных бедах, не умеет.
- Вы не любите русских? – Неожиданно встрял Демидов. – Почему?
Павел замер в ожидании взрыва Новодворской, однако та отнеслась к вопросу довольно благосклонно.
- Ты неправильно меня понял. – Снисходительно усмехнулась хозяйка, впервые не назвав Ивана Савраскиным. – Если бы я не любила русский народ, то никогда бы не стала революционером. Впрочем, речь не только о русском народе. Окунувшись в реальную жизнь, я поняла, что моя страна задыхается под властью коммунистической тирании, и тогда же решила, что надо бороться не с властью, а со строем. Какая разница, кто сегодня сидит на проклятом троне в Кремле, если строй прочен изначально? На мой взгляд, никакой. Вот поэтому, едва поступив в иняз, я сразу развернула агитработу среди студентов по созданию подпольной организации с целью свержения государственного строя.
— Это мы сейчас к вашему «персональному злу» возвращаемся? – Встрепенулся Павел.
- Советский Союз - не моё «персональное зло». – Надменно и строго взглянула на него Новодворская. — Это всемирное зло, причём с большой буквы. Я поняла это, когда узнала, чем закончилась Пражская весна для чехов, вся вина которых состояла в том, что они захотели вырваться из смертоносных объятий монстра под названием СССР. Буду предельно откровенна: ненавижу совок и в этом смысле являюсь классическим государственным преступником. Не буду сильно возражать, если меня осудят по статье о государственной измене. Даже от адвоката откажусь. Какой дар может принять революционер от государства, с которым он поклялся бороться не на жизнь, а на смерть? Скажу больше, - перешла на громкий шёпот Валерия Ильинична, - несмотря на то, что наша партия категорически не приемлет любое насилие в достижении политических целей, лично я считаю, что свергнуть кремлёвского фашиста Горбачёва можно только вооруженным путем и никак иначе.
- А с кем вы его свергать собрались? – Не выдержав, перебил Павел. – Неважно каким путём. С «никчемным народцем», которому кроме колбасы и дешёвой водки ничего не нужно?
- Ну, ты прямо как мой папа! Слово в слово! – Новодворская даже ладошки потёрла от удовольствия и тут же, посерьёзнев, внимательно посмотрела в глаза неожиданному оппоненту. – Ты Ленина читал когда-нибудь? Не ради конспектирования, а для ума и дела?
- Нет, конечно! Зачем?
- Тебе точно незачем. – Удовлетворённо хмыкнула хозяйка. – А между прочим, его работы - готовые инструкции, как надо разваливать империю. Владимир Ильич - великий организатор. Чтоб там не говорили о нём мои соратники по движению. Послушай, Паша Коробов, - наклонившись поближе, продолжила она, - мы провели огромную работу в массах. Именно мы, а никто другой, заставили выйти людей из совкового анабиоза и поверить в себя. Знаешь, как мы начинали в восемьдесят седьмом? Мы проводили митинги вдвоём с Гариком Царьковым. Представляешь, Павел? Вдвоём! Мы понимали для чего это делаем. Нам самим нужно было преодолеть страх перед властью, чтобы народ перестал бояться. И когда люди увидели, что мы готовы отдать собственные жизни за их свободу, они тоже стали выходить на улицы. Это было замечательное, я бы сказала, сумасшедшее время. Мы ухитрялись устраивать почти по десять митингов в месяц, часто не ночевали дома, открывались от хвостов, уходили от них буквально по крышам. Филёры дышали нам в спины и наступали на пятки. Некоторые гебисты со мной даже здоровались. Наши труды не были напрасными. Ты сам видишь: сегодня на улицы выходят тысячи и десятки тысяч людей, а завтра выйдут сотни тысяч. Им глубоко плевать, разрешила власть митинг или нет, потому что они уже обрели внутреннюю свободу. Пройдёт совсем немного времени, и эта Богом проклятая Империя Зла рухнет, как карточный домик! Как там у Александра Сергеича?
Товарищ, верь: взойдет она,
Звезда пленительного счастья,
Россия вспрянет ото сна,
И на обломках самовластья
Напишут наши имена!
«А ведь она реально живёт этим! – Внутренне содрогнулся Павел, взглянув на внезапно похорошевшее лицо Новодворской. – Прямо воссияла! Может, она действительно шизанутая? Как та её подружка из психушки, которая ей шаль связала».
- Послушайте, Валерия. – Осторожно начал Коробов. – А вам не кажется, что под обломками самовластья могут погибнуть сотни тысяч людей? Как вам такое?
- Свободу без жертв завоевать невозможно. – Гордо вскинула голову Валерия Ильинична. – Это аксиома. Погибнут сотни тысяч, зато миллиарды обретут счастье. Союз непременно должен умереть. Он ведь как кость в горле. Ну, сам подумай, олух царя небесного, кому будет хуже, если империя распадётся на, скажем, сто-сто пятьдесят независимых государств? Все только приобретут по потребностям. Быдло получит вожделенные водку и колбасу, капиталисты, без которых экономическое развитие немыслимо, начнут без всяких препон осваивать неисчерпаемые недра, а творческие люди смогут вздохнуть полной грудью. Поверь, Паша Коробов, умудрённой опытом революционерке: пройдут каких-нибудь пятьдесят лет, и о долбанном Союзе забудут, как о кошмарном сне. Разве ради этого не стоит жить?
- У каждого свой выбор. – Наобум ляпнул Павел первое, что пришло в голову. – Допустим, рухнет Союз, а дальше-то что?
- Будем жить по-человечески. Так, как давным-давно живёт цивилизованный мир. Нам следует твёрдо уяснить для себя, что вопреки Библии, Добро и Свет приходят с Запада, а не с Востока. Другими словами, Солнце восходит на Западе, а не на Востоке. В переносном смысле, естественно. Но прежде мы должны встать на колени и склонить голову в раскаянии перед теми народами, которых мы лишили национальной независимости и не дали ничего, кроме ярма и рабства. Мы должны до кровоточащих ран соскрести с наших душ имперское прошлое, чтобы искупить вину перед униженными и оскорблёнными. И никогда не ставить знака равенства между нашими собственными преступлениями и жертвами этих преступлений. Всё по Достоевскому, дружок!
- А если народ не захочет каяться? Вообще, Валерия, с чего вы решили, что русский народ виноват? – Павел старался говорить спокойно, чтобы не выдать злобу, которая бушевала в его душе. – Почему вы уверены, что он пойдёт с вами до конца?
- Ты сердишься — значит, ты не прав! – То ли усмехнулась, то ли скривилась Новодворская. – Пойдёт. Ему деваться некуда. Стаду всегда нужен пастух. А если не пойдёт, значит, он не имеет право на существование…
***
- Ну всё, старшой! – Вздохнул оператор, снимая наушники. – Жаба пошла провожать гостей. В прихожей слышимость нулевая. Надо будет жучок проверить. Что дальше?
- Ничего. Отвезём запись начальнику и по домам. Пусть сам инициатору вручает.
- А как же журналюги?
- Не боись, слухач. Их рыжий примет. Видишь «Жигуль» у детской площадки? Фролов уже на месте…
Предыдущая часть. https://dzen.ru/a/aBcJRmpMZBjqHprh
Повести и рассказы «афганского» цикла Николая Шамрина, а также обе книги романа «Баловень» опубликованы на портале «Литрес.ру» https://www.litres.ru/