Майское утро выдалось солнечным, но прохладным. Лариса уже накрыла на стол – любимые чашки с синим узором, тарелка с нарезанным сыром, варенье в хрустальной розетке. Всё, как Игорь любит. Тридцать два года вместе – она знала его привычки наизусть. Муж копошился в ванной, за тонкой стенкой слышалось журчание воды и его негромкое покашливание.
Телефон Игоря тихо завибрировал на кухонном столе. Лариса машинально протянула руку – просто посмотреть время. Сколько там до встречи с подругой? Экран высветился, и взгляд сам зацепился за текст входящего сообщения. От Никитина, его заместителя. «Она опять спорила. Думает, у неё теперь какие-то права появились. Сил нет».
Пальцы на мгновение застыли над стеклянной поверхностью. В груди что-то оборвалось и упало в пустоту. Она? Это о ней?
Звук льющейся воды в ванной стих. Лариса торопливо положила телефон обратно, почти отдёрнув руку, словно обожглась. Сердце колотилось где-то под горлом. Выпрямилась, одёрнула домашний халат. Взгляд упал на своё отражение в начищенном чайнике – искажённое, расплывчатое лицо казалось чужим.
Игорь вошёл на кухню с полотенцем на плечах, чем-то довольный.
– Молока добавь побольше, – бросил он, не глядя на неё.
Она кивнула, разливая чай дрожащими руками. Внутри всё сжалось в тесный, болезненный комок. Значит, вот как? За её спиной. С насмешкой. Как о надоедливой домашней зверушке, которая вдруг начала огрызаться.
– Что-то ты бледная, – заметил Игорь между глотками.
– Всё хорошо, – ответила она, чувствуя, как улыбка застывает на лице фарфоровой маской. – Просто не выспалась.
И впервые за много лет подумала: «А ведь он не слышит, как звучит мой голос».
Горький чай
День выдался промозглым. Лариса сидела в кресле у окна, спицы мелькали в руках. Вязание всегда успокаивало. Даже в самые трудные времена она брала клубок шерсти и начинала перебирать петли — ряд за рядом. Сегодня пряжа была бирюзовая, почти как то платье, которое она надевала на свадьбу племянницы. Тогда Игорь сказал, что она выглядит моложе всех. А теперь... теперь уже три дня они едва перекидывались словами.
Телефон на журнальном столике разразился трелью. Лариса вздрогнула, уронив спицу. На экране высветилось: «Валентина Сергеевна». Свекровь. Глубоко вдохнув, она нажала зелёную кнопку.
— Ларочка, здравствуй, дорогая, — голос свекрови звучал приторно-сладко, как засахаренные сливы.
— Добрый день, Валентина Сергеевна, — Лариса старалась говорить ровно.
— Игорёк-то мой как? Нормально? — В интонации прозвучала тревожная нотка.
— Всё в порядке. Работает много.
— А ты бы с ним помягче, Ларочка, — вкрадчиво проговорила свекровь. В трубке послышался тяжёлый вздох. — Женщина должна вдохновлять, а не доказывать. Он мне жаловался... Устаёт от постоянных споров.
Что-то холодное разлилось в груди. Значит, Игорь не просто жаловался коллегам. Ещё и матери рассказывал, как тяжело ему с женой, осмелившейся иметь собственное мнение.
Лариса смотрела в окно на серое небо, где вороны чертили круги над старыми тополями. Мёртвая улыбка застыла на её лице.
— Ларочка, ты слышишь? — настойчиво спросила свекровь.
— Да, Валентина Сергеевна. Спасибо за совет.
— Вот и хорошо, милая. А то знаешь, в нашем возрасте мужчин берегут. Перезвони мне завтра.
Трубка умолкла. Лариса медленно опустила телефон на колени. Взглянула на недовязанный шарф — петли сбились, ряд перекосился. Тридцать два года брака. И что? Стоило ей заговорить о своих желаниях, как её тут же поставили на место — не сам муж, так его мать. Семейный подряд.
Она аккуратно сложила вязание. Теперь ей стало кристально ясно — за её спиной шло обсуждение, в которое её не пригласили. О ней. Без неё. Будто она вещь, а не человек.
Круг доверия
В небольшом помещении районного культурного центра пахло сырыми стенами и дешевым кофе. Лариса нерешительно замерла на пороге, оглядывая комнату — несколько стульев, составленных в круг, термос на столике у окна, календарь с прошлогодней датой. На стенах — плакаты с телефонами доверия и какие-то брошюры о правах женщин.
Ей было неловко. Зачем она пришла? Полжизни прожила, седина в волосах, а теперь сидит, как нашкодившая школьница, рассматривая свои сцепленные пальцы.
— Впервые у нас? — женщина лет шестидесяти протянула ей пластиковый стаканчик с чаем. — Меня Нина Алексеевна зовут.
— Лариса, — она приняла чай, чувствуя, как горячая волна поднимается к горлу. — Я просто... сама не знаю, почему пришла.
— Все так говорят в первый раз, — улыбнулась Нина Алексеевна. — Просто посидите, послушайте. Никто не заставит вас говорить.
Постепенно комната наполнялась женщинами разного возраста. Они рассаживались по кругу, тихо здоровались. Никто не спрашивал Ларису, откуда она и зачем пришла. Это давало странное чувство покоя.
— Я вчера документы на развод подала, — тихо проговорила полная женщина с короткой стрижкой. — Тридцать лет вместе. Думала — старость вместе встретим, а теперь понимаю, что это будет невыносимо.
— Страшно? — спросила кто-то из круга.
— Очень, — кивнула женщина, — но знаете, еще страшнее умереть, так и не прожив ни дня для себя.
Эти слова отозвались в Ларисе болезненным эхом. "Не прожив ни дня для себя" — разве не об этом она думала все последние месяцы?
— А у меня дочь не понимает, почему я не ухожу, — заговорила рыжеволосая женщина с усталыми глазами. — Говорит: «Мама, ты же в своей квартире права имеешь». А я всё боюсь... Что одна останусь, что не справлюсь.
Лариса слушала, и что-то внутри постепенно оттаивало, будто лёд, сковывавший её долгие годы, начал трескаться. Эти женщины говорили о её страхах, о её сомнениях.
— А вы, Лариса? — вдруг обратилась к ней ведущая. — Хотите что-нибудь сказать?
Тишина. Все выжидающе смотрели на неё, без любопытства, просто с пониманием. И вдруг слова сами сорвались с губ:
— А если я правда больше не хочу быть тихой? — её голос дрогнул. — Если я устала играть роль, которую все от меня ждут?
Никто не засмеялся. Никто не отвернулся. И впервые за долгие годы Лариса почувствовала, что не одна. Что её слышат.
Палата номер шесть
В больничной палате стоял специфический запах — смесь лекарств, дезинфекции и немытых тел. Лариса сидела на жёстком стуле у кровати свекрови. Валентина Сергеевна лежала, подключенная к капельнице, бледная, с заострившимися чертами лица. Инсульт застал её в магазине — упала между рядами с крупами, как рассказала соседка.
— Не думала, что придёшь, — свекровь говорила с трудом, слова выходили вязкими, тягучими.
— Как я могла не прийти? — Лариса поправила одеяло. — Хотите воды?
— Не хочу от тебя ничего, — огрызнулась старуха, но глаза выдавали страх. — Небось, рада, что я тут лежу?
Лариса промолчала. Что толку объяснять? Две недели назад они крупно поссорились, когда свекровь в очередной раз пришла учить жизни. Вспомнив то своё состояние — дрожащие руки, срывающийся голос, твёрдое намерение больше не терпеть унижений — Лариса почувствовала странную лёгкость.
— Не думай, что я тебя простила, — пробормотала Валентина Сергеевна, отворачиваясь к стене.
— Я не за этим приехала, — спокойно ответила Лариса, доставая из сумки апельсины и домашнее печенье.
Она приходила каждый день. Молча сидела рядом, помогала медсёстрам перестилать постель, кормила свекровь с ложечки. Валентина Сергеевна почти не разговаривала — только сопела обиженно, иногда бросая колкие фразы. Лариса не реагировала. Не из жалости — из какого-то нового чувства внутреннего достоинства. Словно миновала точку, где чужие слова могли её ранить.
На пятый день, когда врач сказал, что кризис позади, Лариса задержалась допоздна. В палате было темно, только тусклый ночник отбрасывал желтоватый круг на потолок. Свекровь, казалось, дремала. Лариса собиралась уходить, когда вдруг услышала её шепот:
— Игорь сказал, вы разводитесь.
— Мы обсуждаем такую возможность, — ответила Лариса.
— Из-за меня, да?
— Нет. Из-за того, что я поняла — так больше нельзя.
Повисло долгое молчание. Только где-то в коридоре поскрипывала каталка.
— Ты сильнее, чем я думала, — вдруг произнесла Валентина Сергеевна и закрыла глаза.
Лариса застыла на мгновение. Потом медленно наклонилась и поправила подушку.
— Спокойной ночи, Валентина Сергеевна.
Выходя из больницы в прохладную весеннюю ночь, она вдруг ощутила странную лёгкость. Словно внутри что-то окончательно прояснилось.
Кухонные переговоры
За окном сгущались синие сумерки. Лариса перемывала посуду — методично, неторопливо, словно выполняя привычный ритуал. Хотя какой ритуал? Простое домашнее дело, которое она выполняла тысячи раз. Входная дверь хлопнула — Игорь вернулся. Раньше она бы бросилась в прихожую, помогла снять пальто, расспросила о дне. Сейчас же просто продолжила полоскать тарелку.
— Ты не ужинал? — спросила она, когда муж вошёл на кухню.
— В кафе перекусил, — Игорь сел за стол, барабаня пальцами по столешнице. — Мать сегодня выписывают. Я договорился насчёт сиделки.
— Хорошо.
— Хорошо? — он посмотрел на неё с недоумением. — Я думал, ты предложишь забрать её к нам.
Лариса выключила воду и повернулась к мужу. Как легко он всё решил за неё. Раньше она бы согласилась, стиснув зубы. Но не теперь.
— Сиделка — правильное решение, — она говорила спокойно, вытирая руки полотенцем.
Игорь нахмурился. Эта новая интонация в её голосе явно раздражала его.
— Слушай, что с тобой творится? — начал он, повышая голос. — Ходишь какая-то странная, отстранённая, холодная как рыба. Мать в больнице, у меня аврал на работе, а ты устроила тут...
— Что именно я устроила, Игорь? — она села напротив него, сложив руки на столе.
— Вот это всё! — он обвёл рукой пространство между ними. — Раньше ты была другой. Мягче, теплее. А теперь будто чужая.
— А каким был ты? — тихо спросила Лариса. — Помнишь, когда ты в последний раз спрашивал, чего хочу я? Что чувствую я? Что важно для меня?
— Началось, — он закатил глаза. — Эти феминистские штучки...
— Не перебивай, — она впервые за долгие годы повысила голос, и Игорь осёкся, удивлённо моргнув. — Я знаю, что ты пишешь о нас с Никитиным. Знаю, что жалуешься своей матери. Знаю, что вы все считаете меня взбалмошной стареющей бабой, которая вдруг решила, что у неё есть права.
— Ты копалась в моём телефоне? — лицо Игоря потемнело.
— Нет. Просто я больше не слепая, — она встала. — Хочешь быть со мной — учись говорить в лицо. Я больше не чья-то тень.
Лариса направилась к двери. Впервые она уходила первой с их маленького семейного поля боя.
— Куда ты? — растерянно спросил он.
— К себе, — ответила она, не оборачиваясь.
И удивительно — внутри не было ни боли, ни обиды, только странное, новое чувство свободы.
Возвращение к себе
Зал был освещён мягким светом настольных ламп. Десять женщин сидели в кругу, и Лариса теперь занимала своё место уверенно, без прежней робости. Прошло четыре месяца с того дня, когда она впервые переступила порог этого центра. Четыре месяца, перевернувшие всю её жизнь.
— Я хотела бы поделиться, — Лариса заговорила первой, удивляясь спокойствию своего голоса.
Нина Алексеевна кивнула, и все взгляды обратились к ней. Но теперь эти взгляды не вызывали тревоги. Эти женщины стали её поддержкой, её островком понимания.
— Вчера я получила документы о разводе, — Лариса сложила руки на коленях. — Тридцать два года брака, и теперь я свободна.
— Как ты себя чувствуешь? — спросила молодая девушка, недавно присоединившаяся к группе.
Лариса задумалась. Как описать это новое состояние? Ведь все ждут историю о горечи, о потере.
— Знаете, многие думают, что развод в нашем возрасте — это конец, — она улыбнулась. — Что женщина после пятидесяти остаётся у разбитого корыта. А я вдруг поняла, что только сейчас начинаю жить по-настоящему.
Кто-то из женщин кивнул, кто-то сидел, затаив дыхание.
— Игорь звонит каждый день. Говорит, что изменился, что теперь всё будет иначе. Может быть. Но дело в том, что изменилась я, — Лариса провела рукой по волосам, где серебрилась седина. — Валентина Сергеевна тоже звонит. Представляете? Теперь мы разговариваем по-другому. Словно обе освободились от каких-то старых ролей.
— И что дальше? — спросила Нина Алексеевна.
— Не знаю, — честно ответила Лариса. — Может быть, мы с Игорем сможем построить что-то новое. Может быть, я останусь одна. Но главное — я буду решать сама. Я записалась на курсы фотографии, знаете? Всегда мечтала, но откладывала... думала, что поздно, что смешно в моём возрасте.
Она обвела взглядом комнату, этих женщин разного возраста, объединённых общим поиском себя. Каждая со своей историей, со своей болью, со своим путём.
— Я не ушла в одиночество, — тихо сказала Лариса, и голос её звучал светло, почти молодо. — Я вернулась к себе.
За окном сгущались сумерки, но в круге женщин было тепло. Кто-то подошёл обнять её, кто-то просто улыбнулся. Нина Алексеевна разливала чай в пластиковые стаканчики. И Лариса думала о том, что теперь перед ней целая жизнь — её собственная, наконец-то принадлежащая только ей.