Лето — не только жара, осиновый шелест во дворе да разводные мосты по телевизору… для меня эти три месяца всегда были каким-то особым кусочком года. Всё тише — не звякает чужой ключ в замке, не скребутся носки по паркету поздно вечером, а свет на кухне отражается усталым золотом от фоторамки с Лёшиным портретом.
Кошка Маруся потягивалась на подоконнике, а я впервые за несколько лет смотрела на свою двухкомнатную с какой-то завистливой нежностью. Думаю: Вот, дожила… Весь угол — мой. Кто бы мог подумать?
Вдвоём с тишиной за плечами.
Пятидесяти восьми лет — вдова, горьковато-опытная, немного разболтанная внутри: оказалось, и к одиночеству можно привыкнуть… если у тебя для этого времени хватает. Мечтала — честно, всеми этими здоровыми мечтами про добрую скуку, про день без расписания. Хотела лето провести — спокойно. Вот и всё желание…
Ох, если бы я в тот день не вешала бельё…
Не увидела бы через окно знакомую походку — широкую, самоуверенную, в рябой юбке и панамке на бекрень. Серёжа тащил две здоровых сумки, пыхтел — видно было, что младшенький. Свекровь шагает впереди, цокает каблуками, как по плитам.
В домофон — тррррр…— и звонок в дверь, ну, как будто пожар, а не визит.
— Лена, открывай, не морозь людей!
Едва окликнула она, а дверь уже хлоп — вот и вся моя тишина.
— Мы с Серёжей тут недельку-другую поживём. Ты не против же?
- Тут эта жара, понимаешь, у нас ремонт — штукатурка не сохнет, всё сыпется… Лучше у тебя перебьёмся.
Заявила, будто список дел в поликлинике оглашает. Без смущения, без вопроса. Оценивающее — она меня резко, с порога…
— Да… Конечно… — у меня скомканная улыбка — я и рада бы что-то сказать, но гложет: “Семья ж всё-таки…”
Где-то внутри — клокочет протест: “Ты что, правда согласишься?!” Но внешне — покорно киваю.
— Значит, раз семья — раз помогут, как же иначе?
Ну вот. Всё, Лена, начинается…
Первые два дня — ну… вроде ничего не случилось. Хотя, вру. Уже на следующий утро я искала свои тапки под Серёжкиной сумкой, а Маруся шипела, завидев свекровь в халате на кухне. Даже часы как будто перевелись — просыпаюсь ни свет ни заря, чай ставлю на плите, а уже позади меня звучит командный голос:
— Лен, ну что, ты суп-то из чего делать будешь? Я б сама, да Серёженька ж голодный, пока носил, бедный, с ума сошёл…
— Вот, пожарим котлеты. И нормально! — Серёжа жуёт круассан (мой!). Крошки на полу, смех — серый такой, с усталостью.
А я ловлю себя на мысли: “Где ж оно — моё утро, мои тишина и котлеты?”
Бывает — идёшь в зал, книга на столе, а там уже телевизор заливается в полную глотку:
— Лен, выключи, я посмотрю канал другой!
— Лен, а когда продукты купишь? Кончился сахар!
— Лен, ну ты же всё равно дома… помой за Серёжей посуду, ладно уж!
Что-то внутри меня сжимается. Чувство своё — словно в стакан воды уронили чайную ложку соли: и не видно, а на вкус — вяжет и горчит.
Неделя проходит — я словно тень. Даже кошка у двери посматривает: “С хозяйкой всё хорошо?”
Свекровь, конечно, не теряет сноровки — хозяйка, педагог, страшная гроза всех ленивых. Галина Павловна села на кухне (королева штаб-квартиры!), роняет:
— Вот раньше невестки помощницы были, больно ответственные. Сейчас всё на своём, всё для себя…
Шмыгнула носом, смотрит на меня так, будто поймала ребёнка на вранье:
— Лена, а что ты улыбаешься? Я всё вижу…
— Я… — даже слов не подобрать. Просто ухожу в ванную.
Вечерами она выпытывает у меня старые истории — про Лёшу, про мою молодость, про деньги (самое интересное!).
— Что ты так живёшь скромно, Лена? Всё экономишь, сидишь, не путешествуешь…
А мне и не в радость рассказывать, знаете ли. Ночами крутишься, думаешь — а я вообще здесь на своём месте?
Я однажды села — просто на кухонный табурет, чайник булькает в темноте…
Не могу поверить — я, сорок лет в этом доме, теперь ищу глаза у двери!
— Лен…, одолжишь до зарплаты? Мы все вернём, конечно.
Хлоп — только чеканка пошла:
— Лена, что же это ты мелочишься, всё для себя, ни для кого…
— Серёженька, устает — ты хоть уберись, не мешай ему!
― Лен, вон какая у них невестка: ездит в Египет, на семью тратит, а ты?..
Каждая фраза — ледышка: ты не такая, ты чужая, ты никого не любишь, только считаешь.
Соседи замечают. Да-да! Шепчутся в лифте — мол, “опять родственники у Лены — вещи таскают, музыка в три утра…” Я вижу их спину, и мне стыдно. За кого — за себя? За них? За всех сразу?
— Лен, где сахар?!
— Лена, пылесось в комнате, Серёжа грязи натаскал!
— Лен, ну ты же женщина, как-то всё у тебя тут не по-домашнему!
— Лен, а как у тебя с пенсией? С дачей?
— Лена, не трогай мои газеты!
И вот глубоко ночью, когда пол скрипит у чужих ног, я вдруг понимаю: тени выросли. Я — исчезла.
Прошлый дом. Прошлая Лена.
Кошка, что таится у отопления, как укор: “Защитишь ли нас?”
Осталась одна — с глухой, заледеневшей обидой во рту, затаённой тоской на сердце и фонтаном злости, который никуда не выплеснуть.
А если не выдержу? — спрашиваю себя. А если?..
То утро выдалось тяжелым даже для июня. Солнце только лениво вылезает из-за соседнего дома, а я уже слышу — шорохи, щёлканье дверцы буфета, Серёжина басня в коридоре, как будто жизнь у меня теперь круглосуточный вокзал. Совсем плохо спала ночью: всё тревожно ворочалась, в голове гонялись одно и то же — чей это дом? Где моё?
Вышла на кухню — и вдруг остановилась, как вкопанная.
Свекровь — да, моя Галина Павловна, хозяйка на час — сидит прямо за моим столом, раскрыла коробку с письмами. Мои письма! Моего Лёши... Мои, мамины, те, что никто никогда не читал!
А по столу рассыпаны сберегательные книжки — я и забыла про них, туда по копейке складывала: на дочку, внучку, под подушку… Галина Павловна шуршит, считает вслух, не видит меня — будто не я тут, а полка с подшивкой журналов из восьмидесятых!
Я встала — и ощущаю: колени подгибаются, горло, будто перетянули мокрым шерстяным платком.
— Немедленно уберите руки от моих вещей!
Первый раз в жизни я выкрикнула. Не шёпотом, не где-то про себя.
Галина Павловна вскинулась так, будто я её водой облила.
— Ты чего, Леночка? Чего ты так… Я же — для семьи, посмотрела просто.
— Нет! — я едва дышу, но голос мой звенит — прямой, не поддающийся. — Вы в моём доме! Это МОЁ. Вы не имеете права — читать, считать, обвинять меня. Это унижение.
Я терпела — думала, ну ладно, потерпим неделю-другую… Но кажется, хватит.
— Лена! — тут появился Серёжа в спортивках, заминая банку сгущёнки. — Ты чего на маму кричишь? Ей жить негде, ты вообще ОДНА проживаешь.
А я смотрю на него (на этого мужчину с бородой сорока трёх лет и взглядом обиженного семиклассника) — и впервые нереально ясно понимаю:
— Я не гостиница. И не банкомат. Хватит
Слова вылетают — будто не я, а одна из моих сильных подруг их говорит. Кто это?!
— Сегодня же. Собирайтесь — и уходите.
— Лен, с ума сошла! — бледнеет свекровь, щурится. — СЕМЬЯ — это поддержка. Ты что, выгонишь родных?!
На этом слове — "родных" — внутри всё замирает, вспухает боль, прорезается страх. Вижу себя снаружи: как будто я — маленькая, стою у школьной доски, а все указывают пальцем…
Но нет. Крепче встаю на ноги.
— Семья — это не шантаж. Не давление, не границы — чужие. Семья — где друг друга уважают, а не только берут.
- Сегодня вы уходите.
В квартиру заглядывает Маруся, трётся о мои ноги — будто поддакивает: "Правильное дело, хозяйка".
Галина Павловна сминает письма, швыряет их в коробку:
— Серёж, поехали. Не хочешь — и не надо.
Голос — ледяной, плечи стянуты ремешком обиды.
— Лена, ты ещё про это пожалеешь, — кидает Серёжа напоследок.
Я не отвечаю. Я просто стою — впервые не сжавшись от страха, а ощущая в груди какое-то чудное, округлое тепло.
Это что — облегчение? Свобода?
Маруся смотрит на меня круглыми глазами. Я будто заново слышу своё имя — тёплым, своим голосом.
Собирались они быстро и обиженно. Даже странно, как много всего уместилось в их сумки и пакеты за какие-то две недели: пару банок варенья, шорты, коробку с косметикой, мой большой старый зонт, который Серёжа пристроил к своим вещичкам—“на всякий случай”. Галина Павловна громыхала в прихожей, явно намереваясь, чтобы все соседи слышали, как ей тут было “несладко”. Обувь бросала с шлёпаньем, нарочно, будто мстит. Ключи с тяжёлым звоном легли на полку — переставай, Лена, бояться за свой замок.
Когда обе сумки стояли у порога, Галина Павловна посмотрела на меня пристально. Губы дрожат, глаза—колючие. Она будто ждала: ну, всплакнёшь? Пожалеешь? Оступишься…
— Не думала я, Лена, что у тебя каменное сердце, — сказала вдруг, не повышая голоса. — Всё ради себя.
Я смотрела прямо — удивительно спокойно. Ни злорадства, ни стыда. Только усталость. Отпущенная второй рукой.
— Наверное, мне пора думать о себе, — выдохнула я. — Дальше—теперь только так.
Серёжа стоял с телефоном, хлопал дверцей шкафчика. Маруся прыгнула на стул, высматривала добычу—то ли котлету стащить, то ли выковырять из под юбки свекровки тапок.
— Может, объяснишь потом кому-то, что выгнала сына с матерью, — буркнул Серёжа. — Соседи узнают — хорошо не будет!
— Узнают, — сказала я, уже не боясь их косых взглядов. — пусть думают, что хотят.
А на самом деле… дуновение ветра из окна, шорох берёзы на балконе — и полная тишина за этим клокочущим “подумают”. Плевать.
Дверь закрылась с глухим хлопком — так, что задребезжали стаканы на кухонной полке.
Я осталась — как будто в пустой раковине. На секунду странно стало: дом жив, а я будто призрак хожу по комнатам. Носки на стуле, вода на плите, кошка глянет — и замирает. Ожидание.
И вдруг — горячая радость.
Такая, знаете, как когда бывало в юности, после экзамена: всё закончилось, могу дышать.
Села в уголке, положила ладони на тёплый бок Маруси. Маруся урчит, подмигивает, будто говорит: Хозяйка, всё правильно.
Планы? Да их и не надо продумывать сразу. Куплю новой краски, покрашу на кухне стену. Позвоню Людке, поедем к пруду кормить уток. Открою чистую тетрадь—напишу, что жизнь теперь своя. Не вынужденная, не мученическая—любимая.
А главное — научилась говорить “нет”. Это же не пуля в сердце, не нож в спину. Это — граница, нитка между своим и чужим.
Лена, которой всегда неловко, всегда “да”, всегда готова угодить — осталась где-то в той прошлой вишнёвой ночи, когда терпела ночные передачи, носки под своим чайником и обвинения чужой ревности.
А эта новая — учится жить. Говорит, что можно пойти одной на рынок, купить себе пирожок, включить сериал по сердцу, устроиться на балконе с кружкой чая, глядя на золотой свет июньского заката…
Пусть это маленькая свобода, без напускной храбрости. Но больше я не забуду:
“Нет — значит, НЕТ!”
И кошка мурлычет в такт, а я слышу себя.
Откройте для себя новое
Присоединяйтесь к нашему каналу в Телеграм о психологии, саморазвитии, поддержке и мотивации.
Поддержать канал можно по ссылке