Пишу это — будто словами пытаюсь остановить своё сердцебиение, заставить его хоть чуть-чуть затихнуть. Словно, если выговорю — станет легче. Ха! Легче, говорят…
Три дня назад.
Вернулась домой пораньше: у детей температура, сама простыла. Хочется одного — лечь, зарыться в подушку, исчезнуть. Муж остался на работе.
В семь достаю его телефон посмотреть рецепт кекса — да, глупо, но он всегда находит, где-то в закладках. Пальцы не слушаются, все валится… и тут мелькает значок мессенджера — непрочитанное. Исходящий: «Любимая, я скучаю. Как бы хотелось сегодня опять улететь с тобой...»
Секунда.
Щелчок сердца.
Дыхание в паузу.
Проваливаюсь в переписку — пара свайпов вниз, пальцы сами бегают по экрану, будто не мои…
Вижу — восемь месяцев.
ВОСЕМЬ.
Чужое имя, чужие смайлики, чужая жизнь.
Знаете, если есть у боли звук — так вот, у меня в тот момент он был похож на треск старой чашки. Такой, которой пользовались годами, почти не замечая царапин.
Сижу на кухонном полу, сквозняк гоняет занавеску, телефон выскользнул... Кот трётся о бок — единственный, чей мир не перевернулся.
Вечером, когда он пришёл, я просто сказала:
— Макс. Я всё видела. Переписку.
Он — не отмазывается, не злится.
Садится на стул, разводит руками, как ученик перед строгой училкой.
— Прости… но да. Я не хотел тебе делать больно. Но — полюбил. Не знаю, что делать… Не могу уйти. Я люблю тебя. Но и её — тоже. Понимаешь?
— Ты не собираешься уходить?
— Нет. Мы семья. У нас дети. Я не смогу без них. Без тебя… тоже не смогу.
Стою, прижавшись к стене. Смотрю — на своего мужа, на человека, с которым ТАКИЕ годы, такие ссоры, такие ночи без сна, такие трое детей.
И не чувствую ничего. Вообще.
Потом вдруг — будто накатило. Мутно, вязко, как трясина — злость, унижение, тоска, отчаяние.
— И сколько это длится? — спрашиваю хрипло.
— Около восьми месяцев.
Да что там… пусть хоть двадцать. Сейчас мне всё едино.
Следующие три дня — как в кино, где актриса забыла текст.
Я хожу по квартире в ночной рубашке, волосы собираю кое-как, потому что дети смотрят — не поймут, если у мамы нет косы.
Не сплю. Не ем. Ничего не хочется.
По ночам включаю стиралку, глажу рубашки на автомате. Каждое касание ткани — как будто по чужой коже, не по своей.
Макс ходит тише воды. По дому крадётся, детям улыбается, за мной следит: ем — не ем, смеюсь — не смеюсь.
Иногда хочет обнять — отшатываюсь.
Потом ночью слышу, как он рыдает в ванной. По-настоящему.
И думаю: а что теперь? Как — жить? Как — дальше?
Скорчиться, ждать, что выберет меня? Или — выгнать и остаться одной, собирать себя по крупицам среди детских крошек на ковре?
Я ведь его люблю. Поздно об этом говорить? Не знаю… двенадцать лет в одной лодке, трое детей, квартира, звонкие голоса по утрам… Это не шутка, не книжная история, не чья-то там заказная драма. Это — Моя. Жизнь.
Страшно уйти — потому что тогда будто угасну, будто стерто имя ластиком. Но ещё страшнее — остаться, зная, что теперь нас в этом доме… четверо. Я, он, дети… и его Другая.
Как научиться быть одной, если столько лет была "мы"?
Как проглотить этот яд?
Вдруг думаю: а кто я теперь, кроме жены, кроме матери? Куда, во что я превратилась? Может, давно не слышала себя?
Наступает утро четвёртого дня.
Сын просит омлет. Дочка заплести ей косичку. Младший — "мама, обними!"
Жизнь идёт — громкая, неумолимая.
Я стою у зеркала. Вижу там женщину с опухшими глазами. Но, знаете, эта женщина — всё равно я. Пусть забытой, потёртой, усталой, но… Живой.
Рядом муж, у которого больше не осталось ни одной лжи, только неумелое, испуганное "я всё равно люблю тебя".
Смотрю на него — и не знаю, что делать.
Плакать? Кричать? Выгонять — или терпеть?
Каждое утро задаю этот вопрос. Пока ответа нет.
Только одно ясно: я больше не исчезну. Не отдам себя ни боли, ни страху — ни одной, ни другой.
Слышите? Хватит. Я — есть.
Может быть, однажды придёт утро, когда будет не больно вспоминать. Может быть, слова и слёзы когда-то отпустят. Не завтра, нет. Позже.
А пока… я иду на кухню, варю кофе, жду, когда проснутся дети.
И говорю себе:
Сегодня я жива. А завтра… посмотрим.
Дальше всё будто замедляется.
Время стало вязким, как липкое тесто под ногтями, — не соскрести. Каждый день похож на предыдущий, но внутри меня уже что-то меняется… Как будто в знакомой давно комнате появилась дверца в запасную кладовку. Где-то за стеной — новая я. Но пока тихо. Просто наблюдаю.
Макс теперь дома чаще, чем обычно. То предлагает съездить на рынок вместе, то вдруг приносит чай — тот самый, с чабрецом, который я когда-то любила… Ему вроде бы хочется быть хорошим. А мне — хочется исчезнуть.
Иногда я смотрю на него, на эти неловкие попытки склеить разбитую чашку. Хочет, чтобы всё стало как прежде? Да только клей по швам не держит.
Иногда ловлю себя на мысли: а ведь он боится не меньше меня. Потерять дом, детей, привычные "мама, папа, доброе утро". А ещё — самого себя; ведь никому не хочется быть плохим… Не признается, но я это вижу.
Один вечер всё решает. Дети уже спят, я, как обычно, зависаю на кухне с чашкой. Новый чай. Старые нервы.
Он заходит, присаживается… и долго, долго молчит.
Я не выдерживаю.
— Чего ты хочешь, Макс? Ты знаешь вообще?
Он поворачивает ко мне плечи, взгляд уткнул в плиту.
— Я не знаю! Не хочу терять никого. Я — дурак, да. Я люблю тебя. Люблю детей. Но так вышло, что ещё одну люблю… Я иду на разрыв — и туда, и сюда, и нигде не могу дышать. Мне кажется, что и там потеряю, и тут… Всё неправильно. Всё не по-людски.
Слушаю его — а внутри совершенно пусто. Ни злости, ни сил.
— А я, понимаешь… я не железная.
— Я это знаю, Лен. Прости.
— Только вот что — дальше-то как? Я же тоже человек. Сколько можно мне выжидать, надеяться, бояться каждый твой звонок?
Паузу так и не заполнили словами.
— Если уходишь — уходи. Если остаёшься — выбирай меня. Но не дели себя больше на "там" и "тут". Я не вторая сортировка.
Он поджимает губы. Молчит. Годами был молчун, а теперь его молчание — настоящее признание.
Я впервые не плачу. Я просто стою и жду, когда он, наконец, что-то выберет — или сломает этот замкнутый круг.
После, сидя ночью в детской, шепчу себе: нет страшнее, чем растворяться в тени чужой любви.
Дети спят, посапывают. Я провожу по их лбом ладонью, будто пытаюсь и себе немного сил добавить.
Вдруг тянет позвонить подруге — да хоть кому! Высказаться, не сойти с ума… Но голос внутри говорит: будь честна с собой, только с собой.
И впервые за три дня я мысленно не "мы", а просто "я".
Я — без мужа, без подстраховки. С болью, да. Но с правом на выбор. На отказ. На достоинство.
На утро всё чуть яснее:
— Я не обязана быть вечной запасной аэродромом.
— Я не обязана играть в “семью”, пока мне самой горько.
— Я могу проснуться не от чужого голоса, а от собственного желания жить.
И знаете, ощущения странные.
Всё ещё болит, всё ещё страшно. Но на самом дне слабости вдруг прорастает… какая-то новая нежность к себе.
Я могу выбирать свою сторону.
И вот это — мой маленький, но первый шаг.
А потом вдруг — как будто резина рвётся внутри, прозрение. Что-то щёлкнуло, отдалось в висках и ниже, в груди, чуть не до слёз. Только слёзы теперь другие — не жалость, не унижение, а горечь решения, которое слишком долго зрело, как запоздалая весна.
Встаю утром. Не прячусь за пижамой и халатом. Не обхожу мужа стороной, не сжимаюсь от его взгляда. Готовлю завтрак — обычный, банальный, но вдруг понимаю: я не героиня жертвы, а просто женщина, у которой есть право на свою жизнь.
Он входит, мнётся у порога, собирается что-то сказать.
Я не жду:
— Макс, я всё обдумала. Мне больно. Мне страшно, да. Я устала бороться за тебя — за наше "мы", за иллюзию, что можно любить сразу двоих и остаться хорошим мужем. Ты делай, как сам решишь. А я — больше не буду ломать себя.
— Лена…
Он тянет руку, но останавливается.
Я впервые смотрю на него — без мольбы, без вины, без страха.
— Я не потерплю второго брака в одном доме, — говорю тихо. — И не хочу быть запасным вариантом. Я хочу быть любимой. Если не можешь — скажи честно. Я справлюсь. Может, не сегодня. Может, будет еще больно… но я не исчезну.
Дети гремят кастрюлями, кто-то роняет ложки. Жизнь возвращается на место, всё кругом кипит, дышит, движется. Только внутри меня впервые за многие дни — не пустота, а тихий сбор сил. Словно в феврале на снегу проклёвывается первая зелёная стрелка: робкая, смешная, но живая.
Проходит неделя. Макс ходит по дому в полусне, робко улыбается, чаще берет детей из школы. Что-то говорит по вечерам. Я слушаю — но теперь по-другому, не всё пропускаю через себя.
Заметила:
— Я больше не вздрагиваю от его смс.
— Не сжимаюсь в комочек, слушая шаги в подъезде.
— Не подстраиваю свои желания под чужую любовь.
В какой-то момент ловлю себя на мысли, что начинаю вспоминать: какая я вне его? Чем я жила до того, как стала просто «жена» и «мама»?
Написала подруге:
— Знаешь, мне не легче, но чуть светлее. Я ещё люблю его… но всё больше — себя.
Она присылает смайлик с сердцем.
Может, мой путь будет труднее, чем хотелось бы. Может, я порой буду ныть, жалеть, плакать. А может — однажды выдохну и улыбнусь.
Самое главное — я себе не враг.
И я уже делаю что-то не "для" кого-то — а потому что хочу быть живой.
В доме снова пахнет пирогом.
У окна дети спорят на весь подъезд.
А я отпиваю чай, и чувствую: вот она, жизнь. Болит, даёт пощёчины, но изнутри потихоньку расцветает какая-то новая женщина. Может, когда-нибудь буду благодарна этой боли.
Ну а пока… я просто ЖИВУ.
********************************************
Присоединяйтесь к нашему каналу в Телеграм о психологии, саморазвитии, поддержке и мотивации.
Поддержать канал можно по ссылке
Не забудьте нажать на 👍, если нашлась здесь польза и вдохновение!