Не по Сеньке шапка…
Себя-то я понимаю, но другие… Очень понимаю тех, кто с презрением думает (а иные и говорят, а третьи даже распространяют мысль), что я – возмутительный самозванец. Позволяю себе систематизировать искусство.
Это, конечно, плод бесконтрольности и свободы слова. А они объясняются просто: собака лает – ветер носит. В этой информационной метели, что охватила весь мир в последнее время особенно, я не более чем снежинка.
Но и снежинке не хочется растаять от угрызений совести: я слишком мало доказал (см. тут), что Стрюков подзуживает людей к эвтаназии.
То, что я лично знаю об эвтаназии и самоубийстве, это вживую рассказы товарища о его визитах к отцу. Тому было сколько-то за 100 лет, он давно пребывал в учреждении для стариков, и при посещении сына, - этого моего товарища, - всё жаловался ему на скуку, и досадовал, что упустил момент, когда его лишили возможности распоряжаться деньгами, а то бы он поехал в Швейцарию и сделал бы себе эвтаназию. Сам этот товарищ говаривал мне не раз мимоходом (нам лет за 70 тогда было), что ему скучно жить, и он бы не прочь умереть. Я пропускал мимо ушей (эгоист же я страшенный), ибо представлять такое умонастроение не хотел, потому что моя производительность по части заметок о произведениях искусства с годами росла и росла (может, из-за годов, неуклонно приближающих меня к смерти, о которой не хотелось думать – трусоват, наверно). И он таки покончил жизнь самоубийством (а мой эгоизм этому в какой-то степени способствовал: я никогда не приезжал к нему, только он приезжал ко мне {и всегда с какой-нибудь вкуснятиной собственного изготовления; последние разы это были какого-то сказочного вкуса борщи… с фасолью, травами и, наверно, с томатным соусом}). Только раз я к нему поехал. Когда понял, что после удаления желудка остались метастазы рака. Оказалось, что я неправильно понял. Никаких метастазов. И я, эгоист, разрешил себе опять к нему не приезжать. Хоть мы знали друг друга с 4-го класса, нас теперь абсолютно ничего не связывало. Когда он меня нашёл после долгой разлуки, то приcлал 500 долларов (он был предприниматель тогда; из-за того получил настолько малую пенсию, что ему пришлось жаловаться государству, что ему не хватает на жизнь, и ему увеличили). Я на его деньги издал кучу малотиражных книг и послал по экземпляру ему. Он, их не открыв, переслал нашему общему школьному соученику. А первое, чем я его благодарил – это я послал ему собственной работы картину маслом, вид города нашего общего детства. Когда я переехал в его страну, я спросил, где этот вид, он ответил: «Знаешь, мы два раза с тех пор меняли дом, и он потерялся». Мне незачем было к нему приезжать. Разве что – пообедать. А ему – было. Он, во первых, привозил мне вкуснятины и наслаждался, как я восхищался ими, во-вторых, мы шли навестить нашего сокурсника по институту, парализованного и меня не помнившего, сидели там сколько-то минут, и я его провожал до автобуса, ибо ему уже пора было что-то поесть, а дома его ждал обед собственного приготовления. Потому собственного, чтоб хоть чем-то заниматься. Он и на базар в соседний город для того ездил. Чтоб убить время. И вот вырезали у него весь желудок, и жить ему стало совсем незачем. Тем более (мы разговаривали по телефону), что он непрерывно слабел и уже не мог пройти несколько шагов. И вот раз я позвонил, а жена его сказала, что он покончил жизнь самоубийством, повесился.
Был он человек вполне себе эпохи Потребления, как и его отец. И ограничение материального потребления лишало их жизнь смысла.
Я потому и думаю, что коммунизм неизбежен, что неограниченное материальное потребление по диалектике должно смениться неограниченным духовным потреблением. Не душевным, а духовным. С душевностью – это как придётся. Например, любовь. Запросто можно со взаимностью в ней так за жизнь и не встретиться. И очень на всё озлиться и стать очень даже духовным – философским ницшеанцем. И смысл в жизни появится – ненавидеть Этот мир. А если выражать это – получится экстраординарность, т.е. искусство. Я вот и говорю, что люди будут жить искусством. Это интересно.
А жить Потреблением – не интересно, лишь только чуть человек поразвитее, чем потребитель.
Потребителей же большинство. И среди них много развитых. Так что Скука (с большой буквы) запросто может быть, что свирепствует уже, до вытеснения человечества из хозяйственной деятельности. Я спасся своим пристрастием к толкованиям произведений искусства. А то… После института я работал на заводе, где требовалось не больше среднего школьного образования. Перешёл в НИИ электроники (так его в городе называли). Казалось бы… – Шиш. Я кончил механический факультет. А развивалась так называемая микроминиатюризация. И с каждым годом механику в том НИИ становилось всё скучнее. Я, собственно, перестал быть инженером и боялся менять работу. А та со сменой общественного строя вообще испарилась. И кончил я подметальщиком лестничных клеток. И если б не толкование произведений искусства…
То есть Стрюков вполне может быть не представитель метамодерна, побуждающего людей к эвтаназии, а настоящий реалист, чующий в социуме то, что ещё другие не видят: мизерность большинства людей как таковых. Жизнь их – как какая-то жизнь теней.
Вот «в лоб» претворение этой мысли – идеал тут: истины. Как в науке. Как и подобает настоящему реализму.
Или всё-таки это не настоящий реализм. Тот – бесстрастен. А тут автор явный негативизм проявляет (эти локальные цвета – как маляр*, а не живописец!) Он – ненавистник такой – неполной жизни. Он, пожалуй, всё-таки зовёт к эвтаназии.
А тут?
«Отрадное» в Москве называется не только станция метро, как это видно на картине, но и район города, и парк. А злобность к этому слову (опять локальный цвет, опять люди-почти-тени), наверно выражает авторское издевательство над всей этой – по вероятности – нетворческой массой. Место это в 20 км от центра Москвы. Там наверно, люди большого творчества не живут. А без творчества жизнь – не жизнь.
Скажете, предпринимательство имеет дозу творчества. В Москве таких миллион. Это всё равно мало при 13-ти млн жителей Москвы.
Неудовлетворённость жизнью веет от каждой картины художника.
Вы посмотрите на цвет этого солнца, пробивающегося сквозь тонкий слой сплошной облачности. Это не критика обычного раздрая, который строители выдают за, мол, полностью оборудованные окрестности новых домов. Солнце – не их компетенция.
Отвратительна сама эта возможность быстро оказаться где-то далеко. Отвратительный сам прогресс.
Я раз это очень остро ощутил.
Родственница попросила меня пожить пару недель у неё, пока она с мужем будет путешествовать в отпуске, чтоб я кормил кошку. Я согласился. Она приехала за мной на машине и по пути к себе заехала в необозримой огромности магазин, чтоб закупить мне еды на эти две недели. И предусмотрительно велела мне занять очередь в кассу. Во все кассы очереди были огромные. Я занял. Очередь шла медленно. Родственница успела всё накупить. Как ни велика была тачка, она её, всё же одну, с горой наполнила. И, подойдя, наконец, к кассе стала один товар за другим выкладывать. Мне и так всё давно надоело, а тут ещё такая задержка. И я тихо промолвил: «Как я ненавижу этот прогресс!» – Родственница-то меня знала, не удивилась. А кассирша, оказавшаяся русскоязычной, понимающе хмыкнула. – Кругом всё – макси. Пока родственница меня везла, она десятки раз, не отвлекаясь от дороги, отвечала на звонки и давала распоряжения по работе. Жизнь – на минутах. Это не жизнь.
Мне скучен вдруг стал Стрюков.
2 мая 2025 г.
*- Верю каждому слову. Однако, есть и одно совершенно весёлое подозрение относительно идеостиля автора - импрессионистический восторг мальчика из уютного южного города перед мощью мегаполиса, попытка минимальными средствами, но с максимальной выразительностью передать своё впечатление от города, мода на урбанизм в среде московских художников, тенденция на возрождение сурового стиля в академических кругах. Плакатный подход - наиболее эффективный способ быстро написать работу, как во время обучения в академии, так и перед выставкой, так как цейтнот, неизменное условие покорения Москвы. В их тридцать лет образ будущего еще светел, и, кажущиеся нам страшно депрессивными эти утомительные дорожные развязки, для них - интригующие ленты мебиуса, а холодные бездушные пустыри - манящие горизонты. "Мне скучен вдруг стал Стрюков, " - и мне. Самоклонирование и упражнения на тему либо во что-то перерастают, либо художник так и остаётся вечным "пленэрщиком", пусть и кабинетным. У этих же молодых еще есть шансы, тем более что старт формально удался.
- У меня нет душевных сил спорить, хоть мои убеждения требуют: ведь, по-моему, не может быть двух адекватных художественных смыслов у одной и той же картины. Кто-то должен ошибаться.
Мою, провинциала, первую встречу с Москвой, я не мог бы, если б захотел, выразить плакатным подходом. Наоборот, мне б понадобилась подробность примитивиста. Потому что я впервые оказался диким образом участником – в виде зрителя – 6-го Всемирного фестиваля молодёжи и студентов в 1957 году. Меня с собой взял в Москву одноклассник и институтский одногруппник, сын богатого отца, чтоб что-то в Москве купить (или не знаю, не моё дело). Поместил меня на постой к знакомому своего дяди, с которым он ехал. И тот, грубый человек, был открыто возмущён такой бесцеремонностью. Так что я старался появляться в своём углу как можно позже и уходил как можно раньше. Но общая атмосфера доброжелательности в Москве была так накалена, что описанная противоположность тонула в общем впечатлении.
Могу ещё один негативный случай рассказать, который кончился позитивно.
В первый же вечер, услышав возмущение хозяина моим вселением (под вечер дело было), я, оставленный вселявшими, немедленно вышел во двор, не имевший от улицы забора, сел на скамейку и принялся рассматривать прохожих на улице. Это был Цветной бульвар, самый центр Москвы. Ну и облака. Они меня удивили – были жёлтыми на ночном чёрном небе – от массы уличных фонарей и светящихся окон домов. – Так одна бдительная старушка не поленилась найти участкового и пожаловалась, что я – подозрительный. Он ко мне подошёл и попросил предъявить документы. Я показал паспорт. Он спросил, что я тут на скамейке делаю. И честно рассказал, какую негативную реакцию вызвало моё поселение (сказал номер квартиры). И что я просто убиваю время, чтоб вернуться, когда хозяева будут уже ложиться спать. Участковый ндрав этого жильца, оказывается, знал. Меня пожалел, велел терпеть и ушёл. Как-то по-свойски.
И всё остальное в Москве было как-то по-свойски. Москва нас всех ждала с распростёртыми, как говорится, объятиями. – Смотрите. Я для себя сделал такой отчёт. Где бы я ни оказался, пусть и на окраине, всюду на стенах домов не было квадратного дециметра пустого. Всё было занято, цветами, гирляндами, рисунками от руки, надписями, лентами, флагами. – Что называется, с открытой душой отнеслась Москва к своим гостям. – Ну как бы, такое выражая, я смог бы пустить по холсту много однотонной краски?!.
На окраине Москвы я оказался, сопровождая товарища, который по делам этого своего дяди или отца своего искал какого-то человека. – Так меня поразила домашность: за столиком во дворе сидели дядьки и играли в домино. Кто из них и сказал, где найти искомого. – Все – свои!
Москва с тех пор мне стала какая-то родная. Ещё и потому, что на любое расстояние передвигался я ногами. Экономил. Завтрак мой состоял из французской булочки и стакана газированной воды без сиропа. А концентрическое её строение, позволило на второй день, идя кудв-то по бульварному кольцу, объяснить встречному человеку, как пройти куда-то (я уже ориентировался).
6.05.2025.