Как и большинство детей девяностых, я ходил в детский садик. Как и большинство — в первую очередь потому, чтобы какое-то время дня находиться не дома, а в другом месте, где забота о маленьком ребенке временно снималась с родителей (в моём случае — с бабушки и дедушки) и перекладывалась на государство. И, как и в большинстве случаев с государством, эта функция выполнялась плохо и оставляла шрамы.
Как правило, дети были предоставлены сами себе и занимались своими детскими терками. Кажется удивительным, но пятилетние дети создавали весьма сложные социальные конструкции со своими интригами, предательствами, союзами и временными коалициями.
Мне в таких конструкциях скорее было плохо, чем хорошо, так как уже тогда я был в какой-то степени нелюдим и асоциален. Я понимал, что вокруг что-то происходит, в чём принимает участие большинство окружающих. Но для меня это ощущалось как некий сюжет бредового сна, где лыжник гладит ёжика, потом доктора несут грибы в стиральную машину, а потом меня спрашивают, почему я не взял свой якорь для отбеливания ёлки.
Но хотя это создавало определённые сложности, как обычно, главной проблемой были не дети, а взрослые. Воспитатели и нянечки были кем угодно, но не теми людьми, про которых сквозь время вспоминается что-то хорошее. На самом деле, почти каждую из них я благополучно похоронил в памяти — кроме одной, лицо которой маячит передо мной даже спустя столько лет.
Обязательной частью распорядка дня был тихий час. И, конечно же, этот тихий час был нужен кому угодно, но только не гиперактивным детям. Они были готовы делать что угодно в это отведенное время, но только не спать. Сейчас я понимаю, что, возможно, тихий час был нужен самим сотрудникам, чтобы привести дела в порядок, пока дети спят.
Но дети, конечно же, не спали, что становилось постоянным источником противостояния. Случайной жертвой именно этого процесса предстояло стать мне.
Был тихий час, во время которого дети прыгали на своих кроватях, общались и просто радовались жизни. Я за этим спокойно наблюдал. Но внезапно меня пробило. Я наконец-то каким-то чудом почувствовал то самое биение сердца общества, некую связь со всеми окружающими. И мне захотелось спеть об этом на фоне всеобщего гама.
Я не помню конкретно, о чём была песнь. В моей голове сидит строчка, что все достойны мороженого. Примерно как в Пикнике на обочине Стругацких — всем счастья и даром. И именно об этом я увлеченно пел, стоя на своей кровати. Я не помню, сколько это продолжалось, но зато у меня вбито в память, что случилось после.
Внезапно я почувствовал, как мир переворачивается с ног на голову. После этого — звук ударов. Такой громкий, что до сих пор звенит у меня в ушах. Забавно, что боль я не помню — я помню страх и ощущение, подобное ошеломлению во время взрыва. Мир, который чуть-чуть открылся мне радостью, внезапно превратился во что-то иное — опасное и коварное.
Это была нянечка, которая вошла в комнату во время тихого часа. По какой-то причине она разозлилась настолько, что полностью потеряла самообладание и интуитивно выбрала самую яркую цель — меня, поющего на кровати. Она рывком подошла ко мне сзади, резко сдернула с ног и нанесла серию ударов по попе.
Моё следующее воспоминание — это как потом в душе она меня моет, потому что я заснул, но от избытка чувств буквально обкакался во сне. Видимо, вся остальная память скрыта шоком.
С тех пор прошло много лет, и я часто думаю: что именно я тогда потерял? Не столько веру в взрослых — её, пожалуй, у меня никогда и не было по-настоящему — сколько ощущение безопасности в моменты радости. Эта история, как и множество ей подобных, не требует морали. Но каждый раз, когда я ловлю себя на том, что в самые светлые мгновения жду подвоха, я знаю, откуда у этого корни. Из детского сада. Из тихого часа. Из песни, которую я не смог допеть.
Узнавайте о новых постах первыми - подписывайтесь на мой Telegram-канал "Цветы для Элджернона"