Деревня Сосновка лежала тихо и лениво на обширной поляне у таежного края леса, как кошка на солнце. Первое мая выдалось неожиданно тёплым, хотя дожди прошедших дней ещё оставили после себя лужи на главной улице, смешанные с глиной и навозом. Деревянные домики, покрашенные то в зелёный, то в синий цвет, стояли рядком вдоль дороги, сквозь которую пробивалась трава. Заборы — кое-где из штакетника, а кое-где просто из веток и досок, которые уже начинали гнить от сырости.
У старой почты — домика, покрашенного белёным - известью по низу, с синей облупившейся табличкой, сидели на лавочке бабы. Три старухи, как три древних совы, что-то шептали, охали, крестились и бормотали. Рядом с ними, опершись о забор, стояла Валя.
Вале было девятнадцать. Красивая, светлая, с косой до пояса, перехваченной голубой ленточкой. Юбка по колено, капроновые колготки, чуть порванные в одном месте, и зелёные резиновые сапоги, чтобы не мокнуть в лужах. На плече почтальонская сумка, где лежали газеты, письма и журналы, пахнущие типографской краской.
— Горе-то какое, — качала головой баба Дуня. — В Старой Ключевке церковь-то сгорела, и батюшка, говорят, тоже пропал. Совсем беда.
— А всё не просто так, — вторила ей бабка Матрёна, поджав губы. — Не простая была церквушка-то, веками стояла. И иконы там были чудотворные. Говорят, сам батюшка в колокол бил, помощи звал. Вот и нет его теперь, сгорел, видать.
— А ежели не сгорел, то куда делся? — недоверчиво спросила Дуня. — Не птица, чтоб улетел!
Валя слушала разговор, молча поглядывая на дорогу, по которой сейчас прокатилась скорая, «буханка» с красным крестом на боку, подпрыгивая на ухабах, словно лягушка.
— Куда это они? — встрепенулась Дуня.
— Так это ж, говорят, опять беда приключилась. В тайге охотников порвали. Медведь, говорят, бешеный объявился, прям у сторожки. Не всех, мол, и нашли пока…
— Вот ведь напасть, — охнула Дуня. — И что ж теперь? Нам в лес ни грибов, ни ягод не видать. А жить на что?
В этот момент дверь почты скрипнула, и вышел дед Семён. В руках у него были счеты и какая-то квитанция.
— Ой, старые вы оглашенные, — проворчал он, — наговорите, потом ни спать, ни жить спокойно нельзя. Ещё ничего не понятно. Может и не медведь вовсе. А вы уж всех похоронили. Первомай сегодня, а у вас огороды не копаны. Хватит тут языки чесать!
Старухи затихли, переглядываясь и кивая, будто дед был главным авторитетом в деревне.
— Да и правда, — встрепенулась Дуня. — Валюш, а ведь у тебя сегодня отцу сорок дней. Ох, дитятко моё, совсем забыли! Надо ж помянуть человека, а батюшки-то и нет теперь.
Валя опустила глаза, вздохнула.
— Да уж, некому теперь отпевать будет покойничков то…
— Ты, дочка, не горюй. Господь сам его помянет. А ты борщок приготовь, хлеба нареж мы заглянем вечером… — мягко проговорила бабка Матрёна. — Главное, помни хороший был мужик... когда непил.
— Помню, бабушка, — тихо сказала Валя. — Как тут забыть?
Она поправила сумку и шагнула с крыльца почты на дорогу, мимо луж, мимо заборов, поросших травой, направляясь разнести вчерашнюю почту, которую не успела до вечера.
Сосновка встречала её привычными звуками и запахами. Пахло травой, свежим навозом и только что распиленными дровами. Мимо пробежала кудлатая дворняга, глянув настороженно и пропустив её дальше без лая. Где-то за забором мычала корова, звякал колокольчик. Солнце было высоко, грея голову и плечи, заставляя лицо Валентины чуть краснеть.
Она шла медленно, привычно оглядывая деревню, в которой прожила всю свою короткую жизнь. Сосновка всегда казалась ей уютной, родной, несмотря на трудности. Деревянные домики, кое-где уже совсем покосившиеся, сады с яблонями и вишнями, вот-вот готовые расцвести, бельё, сушащееся на верёвках, огороды, на которых люди уже копали грядки, хотя земля была ещё мокрая и вязкая.
Она свернула к первому дому, вытащила из сумки газету «Правда», аккуратно положила её на деревянное крыльцо, под кирпичик, чтобы ветром не унесло.
За калиткой её встретила тётка Зоя, пухленькая и вечно добродушная.
— Валюш, ты как там, держишься?
— Держусь, тёть Зой. А как иначе?
— Это верно, дочка. Мы тут всей деревней переживаем за вас. Говорят, неспроста всё это… Ты там будь аккуратней. А то беда какая-то вокруг ходит.
Валя кивнула, пытаясь улыбнуться, но улыбка не далась. Грудь сжималась от смутной тревоги.
Она пошла дальше по улице, заглядывая в каждое окошко, вслушиваясь в шорох травы, вдыхая запах деревни, которой вдруг стало страшно. В воздухе витало что-то тяжёлое, непонятное, что невозможно было потрогать руками или понять до конца.
«Что же это такое происходит?» — подумала Валя, осторожно ступая по каменистой дороге. — «Сначала папа умер так внезапно, потом церковь сгорела, а теперь ещё эти люди… Порванные на куски, говорят…»
Она сжала сумку крепче и зашагала дальше. Деревня дышала за её спиной, тихо и тревожно, словно не решаясь сказать ей вслух то, что она и сама уже начинала подозревать.
*************
После того, как разошлись последние бабки, Валя закрыла дверь, вздохнув устало, как будто весь этот день носила на плечах тяжёлые ведра с водой. Пахло в доме поминальным борщом, домашним хлебом и горящей свечкой, которую она зажгла, чтобы помянуть отца. Теперь свечка догорела, оставив маленький огарок, который потрескивал на блюдце.
Девушка устало осмотрелась. Дом, хоть и деревенский, был надёжный, крепкий, обложенный снаружи красным кирпичом. Внутри всё добротно оштукатурено, только в прихожей, прямо над дверью, пошла длинная трещина. Валя давно уже подпёрла её доской, чтобы дальше не пошла, и доска пока держалась, только иногда по ночам неприятно поскрипывала.
Она неторопливо, почти механически, начала хлопотать по дому. Взяла ведро, сходила на улицу, натаскала воды из колодца, откуда доносился глухой металлический скрип цепи и приятный журчащий звук льющейся воды. Принесла ведро домой, помыла посуду в тазу, тщательно протёрла стол и полы, чтобы не было ни крошки, ни пятнышка.
— Валюш, ты спать когда? — тоненьким голоском спросил её младший брат Ванечка. Он сидел на тёплой печке, закутанный в шерстяное одеяло, и крутил в руках деревянную лошадку, которую вырезал ему отец ещё зимой, до того как умер.
— Сейчас лягу, Ванечка, — тихо ответила Валя. — Ты засыпай, миленький, завтра рано вставать. День тяжёлый был…
— А папка видит нас сейчас? — спросил он неожиданно, прижимая игрушку к себе.
Валя замолчала на секунду, чувствуя, как сердце кольнуло.
— Видит, конечно… спи, родненький.
Она подошла, поправила брату одеяло, погладила его по волосам, и Ванечка быстро уснул, свернувшись калачиком, согретый печным теплом.
На улице темнело. Валя потушила свет и сама прилегла на старую кровать, накинув поверх себя тонкое одеяло. За окном было звёздно, ясное небо раскинулось до горизонта, и только одна большая чёрная туча медленно плыла где-то на краю, будто колючая мысль, которая никак не отпускала. Она заснула тревожно, со смутным беспокойством, словно чувствовала что-то приближающееся.
Проснулась резко, посреди ночи. Лежала неподвижно, стараясь понять, что же её разбудило. И тут снова послышался звук. Скребущий, негромкий, но отчётливый. Потом стук, тихий, настойчивый. Словно кто-то пришёл и стучит в дверь.
Она быстро накинула халат и босиком, дрожа от ночного холода, подошла к двери. Сердце билось учащённо.
— Кто там? — спросила она голосом, в котором явно слышалась тревога.
За дверью была короткая пауза. А затем ответ, который заставил её похолодеть до кончиков пальцев:
— Пусти, Валюха, это я… Чего ты заперлась?
Голос был низкий, хриплый, но узнаваемый до боли. Отца.
Валя отступила, упёрлась рукой в стену. Глаза распахнулись от ужаса и недоверия.
— Папка… ты? Как же так? Ты же… ты умер!
— Да напутали, видать, — продолжал голос из темноты, устало и раздражённо. — Я ж сам выкопался, инфаркт, видать, был или что… Пусти домой-то, дочка. Ночь холодная.
Валя, почти не веря себе, потянулась к задвижке. Её рука тряслась, но что-то внутри заставило открыть дверь. На пороге стоял отец — в своём похоронном пиджаке, с волосами, сбившимися в серую паклю.
— Здравствуй, дочка, — тихо произнёс он, не двигаясь с места.
— Пап… как же так? — чуть не плача прошептала Валя.
— Вот так и бывает, доча… Пусти внутрь-то, а?
Валя, уже не соображая, что делает, пробормотала растерянно:
— Конечно, папа… Входи, ты что спрашиваешь-то…
И тут, будто услышав разрешение, лицо отца исказилось ехидной усмешкой. Он шагнул на полоску света, и Валя вдруг увидела, что кожа его была распухшей, синюшной, глаза пустыми и мёртвыми. За его спиной в полумраке стояли ещё четверо таких же жутких существ — мертвецов с оплывшими лицами.
Валя вскрикнула и резко захлопнула дверь, но они уже ломились внутрь, били в дверь кулаками, и отец злобно рычал:
— Ты чего это, Валюшка? Сама же пригласила! Открывай папе!
Она голосила, не разбирая слов, в ужасе прижимаясь к двери спиной, пытаясь не дать им пройти.
И тут на улице раздался резкий выстрел. Затем ещё один. Крики за дверью оборвались, сменились глухими стонами и затихли. Чей-то знакомый голос снаружи прокричал что-то непонятное.
Тишина.
Осторожно приоткрыв дверь, Валя увидела двоих мужчин. Один, бородатый, с ружьём и собакой рядом, смотрел прямо на неё. Второй был в рясе, в руках держал серебряный крест, от которого в лунном свете исходило лёгкое сияние.
— Не бойся, дочь моя, — тихо сказал батюшка Николай, шагнув ближе. — Теперь мы здесь, с тобой. Всё кончено.
— Кто… кто это был? — шепнула она, едва держась на ногах.
— Те, кого в дом пускать не стоило, — ответил батюшка, тяжело вздыхая. — Ты прости нас, что раньше не подоспели…
Егорыч, медленно опустив ружьё, хмуро осматривал двор и тихо добавил:
— Теперь и сюда пришло…
Валя дрожала, смотря то на отца Николая, то на бородатого незнакомца. В груди её тяжело стучало сердце, и ей впервые стало ясно: мир, который она знала, окончательно раскололся надвое.
НАЧАЛО ЗДЕСЬ <<<< ЖМИ СЮДА