Остановка стояла у дороги на повороте в деревню, где асфальт заканчивался метров через двести — дальше пыль да выбоины.
В липком и тяжелом воздухе гудела жара. Лёгкий ветерок совсем не обдувал — он только слегка шевелил серые сорняки у обочины. Тень от жестяной крыши была жидкая, но спасала.
На покосившейся лавке сидели двое. Первый — деревенский, лет шестидесяти: кепка в руках, рубашка к спине прилипла. Глаза прищурены от солнца, лицо обветренное — будто не лицо, а сухая корка земли.
Второй — городской. Видно, с пересадками добирался. Одет был аккуратно, но тут, на солнце, будто всё «расклеилось» в нём. Светлые брюки и туфли запылились, на сорочке — круги пота. На коленях — кожаный портфель.
Сидели молча. Деревенский вытер со лба рукавом пот, собравшийся крупными каплями, и заговорил, будто сам себе:
— Вон там, за кладбищем, поле моё было. До последней межи. Сейчас сын пашет. Хоть бы урожай вышел. Да вот дождей чегой-то нет…
Городской скупо кивнул и отвернулся в сторону, показывая, что не настроен на разговор. Но тот не обиделся — или не заметил — и продолжил:
— Я вот зачем еду. На похороны. Брата младшего хоронить. Уговор у нас такой был. Я сказал: «Умру первым — ты хорони». Он смеялся: «Нет, ты старше, ты и должен». А оно, видишь… Как в воду глядел. Задержался я, опоздал. Или он поторопился.
Городской чуть повёл бровью, молча убрал с колен портфель и поставил рядом, на землю. Потом сам выдал, будто внутри что-то лопнуло:
— А у меня брат живой.
— Ну так слава богу.
— Да только мы не говорим. Лет десять уже.
Замолчали. Снова тишина. Только цикады разрываются. Где-то замычала корова. Деревенский молча достал фляжку. Протянул. Городской замешкался, потом взял и сделал глоток. Обожгло. Но не спиртом — внутри.
— Из-за чего? — спросил деревенский.
Городской пожал плечами:
— Глупость. Мы ж тут жили, рукой подать, в соседней деревне. Когда отец умер, он с матерью остался, а я в город подался. Думал, прорвусь, обживусь. А там всё беготня, суета, не до них не было. Потом, видать, совесть замаячила — приехал. Так он мне как начнет с порога: ты, мол, такой-сякой, мать забыл…Ну, я в ответ завелся. Поругались — аж стыдно вспомнить. Потом махнули друг на друга руками. Я ушёл. Больше не приезжал, не звонил ему, он мне — тоже.
Деревенский жевал травинку и задумчиво смотрел в поле.
Городской продолжил:
— А вот два месяца назад и мать умерла. Он мне впервые за десять лет позвонил. Похоронили вместе, но как чужие. Сегодня вот к нему ездил. Сел, говорю: «Давай дом продадим». Он ни в какую. Встал, насупился: «Нет. Это память. Отец строил». В общем, опять пособачились. Так что поеду сейчас в райцентр — узнаю там, как мне свою долю без него продать. Вот так. Вроде как есть брат, а вроде как умер.
Вдалеке показался автобус. Поднимая клубы пыли, он полз, как уставший жук. Деревенский повернулся к городскому и сказал:
— А не умер ведь.
Городской откинулся на горячую жестяную стенку остановки и прикрыл глаза. Солнце било сквозь прищуренные веки, в ушах гудело от жары.
Подъехал автобус. Деревенский поднялся:
— Ну что, ты едешь, что ли?
— Знаешь, поезжай. Я тут ещё малость посижу.
— Ну, дело твоё.
Коротко пожали руки. Деревенский шагнул к двери, но тут его окликнул городской:
— Как звали брата-то?
— Андрей.
— Хорошее имя. У меня тоже Андрей.
Автобус захрипел, дернулся и уехал, оставив после себя запах солярки и пыль. Городской глядел ему вслед долго, будто в ту пыль всматривался, как в прошлое. Потом встал, портфель сунул подмышку, махнул по себе ладонью - согнал дорожную крошку, и пошёл. Тихо так, как идут туда, где всё больное, но родное.