Воспоминания Михаила Прохоровича Третьякова
По рассказам родителей моих, Прохора Козьмича Третьякова и матери Марьи Ивановны, рожденной Булатовой, я родился в Москве, 5 сентября 1786 года. Отец мой служил тогда в московском почтамте и вскоре, по распоряжению начальства, отправился в город Елец почтмейстером.
Таким образом, и я, пеленами обвитый, переведен был родителями моими в тот же город. Первые лета каждого человека проходят обыкновенно в неизвестности для него самого. В это время все внимание родителей обращено бывает на то, чтоб дитя их было сыто, здорово и почивало сладким сном, - так поживал и я.
Отец мой и мать моя, Марья Ивановна, любили меня чрезвычайно: я был у них единственный сын, надежда их и радость. На седьмом году заставили меня приняться за ученье. Помню, как учитель Елецкого народного училища Садыков сажал меня и товарищей моих, Петра и Константина Калайдовичей (отец их тогда в Ельце штаб-лекарем) на первые места и обращал на нас особое внимание свое; помню и то, что я очень неохотно принялся за книгу.
Несмотря на все трудности, сопряжённые для мальчика с первоначальным ученьем, я выучился читать и писать по-русски и по-славянски, прошел краткий катехизис, узнал первые правила арифметики и даже награжден был книгою за прилежание.
Отец мой, по должности елецкого почтмейстера, имел большое знакомство и в уезде и в городе; но ни с кем он не был так дружен, как с протоколистом Елецкой дворянской опеки Поздеевым. Этот человек умел снискать себе полную доверенностью отца моего, приходил к нему весьма часто, ел, пил и веселился.
Однажды вечером, отец мой, разбирая при Поздееве орловскую почту, усмотрел адресованный из Орловской дворянской опеки в Елецкую пакет, и тогда же отдал его Поздееву без расписки. Такая оплошность отца моего имела гибельные для нас последствия, ибо Поздеев "заперся в получении им означенного пакета".
Почтовое начальство, найдя отца моего "виновным по должности", предало его за то уголовному суду! Орловская уголовная палата, не приняв в уважение "чистосердечного показания отца моего, что пакет действительно отдан им был лично Поздееву", лишила его права на поступление вновь "на службу по почтовому ведомству".
Во время производства этого несчастного для нас дела, мать моя переехала со мною в Москву к отцу своему, коллежскому секретарю Ивану Артемьевичу Булатову, имевшему близ Таганки собственный домик, куда по прошествии года явился из Орла и отец мой, истративший в уголовной палате последнее небольшое имущество свое.
Первой заботой отца моего было определить меня в гимназию московского университета, на казенное содержание, в чем, однако ж, не имел он успеха; меня приняли в гимназию своекоштным учеником. Много горя перенес я в ежедневных переходах из Таганки на Моховую, особливо в зимнее время.
Ученье начиналось в университете поутру в 8 часов, а оканчивалось вечером в 6, следовательно, я должен был выходить из дому зимою до рассвета, а возвращаться поздно вечером. На завтрак и обед родители мои выдавали мне по 2 копейки, да добрая нянька моя снабжала меня копейкой, а иногда и двумя, о чем я всегда вспоминаю с особенною благодарностью.
На эти-то копейки я покупал себе ситный хлеб, выпивал стаканчик сбитню и даже лакомился. В то время в Москве все было дешево.
Отец мой, приискивая себе новую должность, простудился, занемог горячкой и 26 августа 1798 года скончался в цвете лет, в то самое время, когда попечения его и советы были для меня необходимо нужны. Вечная память ему! Он был добрый человек, конечно, со слабостями, но кто же из смертных не имеет их, в том или другом виде?
Почтенный дед мой, Булатов, несмотря на слабое здоровье свое и самое посредственное состояние, поусердствовал матери моей предать земле прах несчастного супруга ее, по приличию, на Калитинском кладбище за Покровской заставой, и был столько добр, что не лишил нас своего покровительства и пособия.
Мать моя осталась вдовой в 28 лет, без всякого состояния, и не имела никаких средств снабжать меня ни учебными книгами, ни приличной одеждой, ни обувью. Тщетно хлопотала она о помещении меня в гимназию на казенное содержание: просьбы ее не были уважены под разными предлогами, и я, оставаясь своекоштным учеником, терпел во всем большую нужду.
Однажды, мать моя пришла в университет осведомиться об успехах моего учения. Тут она встретилась с одним из чиновников, служившим в университетской канцелярии, и рассказала ему про свое горе. Этот чиновник дал совет матери моей определить меня в упомянутую канцелярию писцом и вызвался быть "ходатаем" по этому делу у своих начальников, в том предположении, что "я, сверх занятий по службе, найду еще время продолжать и начатое мною в гимназии ученье".
Эту мысль мать моя поспешила передать отцу своему, а он решился привести ее немедленно в исполнение. Таким образом, я, имея от роду только 14 лет, вступил, в конце 1799 года, в университетскую службу, с жалованьем по 50-ти рублей в год.
В скором времени, член канцелярии Крупеников, обратил на меня благодетельное внимание свое и дозволил мне обедать и ужинать с находившимися под его начальством сверхкомплектными учениками, спал же я в самой канцелярии, и за всех дежурил. Каждое воскресенье посещал мать свою и давал ей отчет во всем, до меня касавшемся, и, увы, часто неправдивые.
О, как нежно, горячо любила меня мать моя и как красноречиво напутствовала на всякое добро. Так ее святой образ носился надо мною и в отдалении; ее сердечные молитвы к Всевышнему сохраняли меня от последнего падения в бездну нечестья, и если я остался жив еще на белом свете и имею что-нибудь, то всем обязан доброй и рассудительной матери моей.
Да будет же память ее благословляема мною отныне и до века!
Проведя большую часть жизни в московском университете, я с душевным удовольствием вспоминаю теперь все, что относится к сему первому в России святилищу наук. Трудную должность директора исправлял с 15 ноября 1796 года, действительный статский советник и кавалер Иван Петрович Тургенев, начальник добрый, честный и справедливый.
Жалованье производилось гг. профессорам по решениям кураторов, смотря по времени службы и заслугам каждого лица. Самый значительный оклад жалованья получал старший профессор Чеботарев (Харитон Андреевич), по 1300 р. в год. Профессору Страхову (Петр Иванович) производилось за две должности, профессорскую и инспекторскую в гимназиях, по 1000 рублей, и прочим от 600 до 700 рублей.
Кроме того, некоторые из них имели казённые квартиры, столь бедные, что в нынешнее роскошное время едва ли кто из профессоров согласился бы пользоваться такими квартирами. Замечательно, что из всех профессоров украшены были орденом св. Владимира 4-й степени только двое: Страхов и Забелин.
До 1804 года находилось в университете 40 студентов на определенном жалованье: от 90 до 110 руб. в год; да некоторые из них получали еще по 20 руб. за надзор в комнатах за казенными учениками. На эти-то деньги студенты обязаны были иметь приличную одежду, обувь и стол!
Выдавая студентам жалованье, начальство имело ввиду приучать их заблаговременно к заботам общественной жизни. Кроме жалованья, многие из студентов умели приобретать себе деньжонки да стороне: давали уроки детям богатых родителей и переводили с иностранных языков книги для содержателей типографий и книгопродавцев.
Сверх казенных студентов, учились в университете и своекоштные. Сколько было таковых студентов, утвердительно сказать теперь нет никакой возможности; однако ж, известно, что в прежнее время, не так-то легко было получить звание "студента": ибо всякий, где бы он ни учился и какие бы ни имел основательные сведения в языках и науках, не имел право вступить прямо в университет студентом, а в гимназию учеником, хотя на самое короткое время!
Было еще несколько бакалавров, приготовлявшихся для занятия профессорских кафедр. Вообще, должно сказать, что до 1804 года университет не мог похвалиться большим числом студентов, но мог похвалиться тем, что "все они имели прекрасные сведения в языках и науках, были душевно преданы государю и отечеству, и по вступлению в службу многие из них занимали важные должности в государстве"!
К чести университета следует присовокупить еще и то, что он, приготовляя питомцев своих к разным отраслями государственной службы, в то же время заботился и о замещении профессорствах кафедр русскими учеными, возросшими в недрах самого университета!
Кураторы и директор получали жалованья по 1875 руб. в год, университет же и гимназия по 60 тысяч; да типография, отдававшаяся до 1806 года на откуп, приносила университету ежегодно по 23100 рублей. Из этих денег производилось жалованье профессорам, учителям, студентам, чиновникам по хозяйственной части и сторожам.
На эти же деньги содержимы были 150 учеников и более ста сверхкомплектных. Таким образом, университет, имея в распоряжении своем 83 тысячи рублей, умел делать очень много добра: ибо благотворил 300 юношам беднейшего состояния, и поддерживал все здания свои в должном порядке и чистоте.
Гимназии открыты были для детей всех состояний и всех возрастов. Число их простиралось более 1000 человек. Ученики разделялись на казенно-коштных, сверхкомплектных, пансионеров и своекоштных.
Предметы учения были следующие: закон Божий; языки: русский, греческий, латинский, немецкий, французский и английский; история отечественная и всеобщая; математика; гражданская архитектура; искусства: чистописание, рисование, танцы, фехтование, вокальная и инструментальная музыка.
Ученики вступали в гимназию во всякое время года и избирали себе предметы учения по своему выбору, кроме казенных, для которых существовал особый порядок! Да иначе и быть не могло, ибо в гимназиях обучались дети всех состояний.
На полном казенном содержании находилось 150 воспитанников из дворян и разночинцев. Они жили в двух отделениях, именовавшихся: одно дворянским, а другое разночинским; но учились и обедали все вместе. В каждой комнате помещалось от 10 до 15 человек, под надзором избранных студентов.
Поутру ученики вставали в 6 часов и занимались повторением уроков; в половине восьмого сходились в столовую, где, по принесении Господу Богу утренних молитв, получали на завтрак по ситной булке и расходились по классам. В 12 часов оканчивалось утреннее учение, затем следовал обед, состоявший в будничные дни из трех, а в праздники из четырех блюд.
Для учеников, отличавшихся особенным прилежанием и поведением, был так называемый "прилежный стол", за которым подавали ученикам какое-либо лакомство.
Все посты, а также среда и пятница, соблюдаемы были по правилам нашей православной церкви. В два часа после обеда ученики снова расходились по классам и оставались там до 6-ти часов. Вернувшись в комнаты, ученики занимались некоторое время невинными играми или гуляли по двору, разумеется, в хорошую погоду. В 7 часов принимались за уроки; в восемь ужинали, а в 9 часов ложились спать.
После того, так называемый, урядник осматривал все комнаты и замечал имена отсутствовавших студентов. С уходом урядника, двери наружные запирались сторожами, и водворялась тишина и спокойствие. По утрам, в 6-м часу, тот же урядник ходил по комнатам и если узнавал, что кто-либо из студентов не ночевал дома или поздно приходил, то о таковом доносил, кому следует.
Все казенные студенты и ученики находились под надзором двух эфоров, из которых один наблюдал за успехами в учении, а другой за нравственностью. Эти должности исправляли до 1804 года профессора, без особого за то жалованья: первую Андрей Михайлович Брянцев, а вторую Матвей Гаврилович Гаврилов.
Вот его-то особенно опасались и студенты и ученики, ибо он никому потачки не давал и отличался неусыпной деятельностью и прозорливостью. Не проходило почти ни одного дня без того, чтобы Гаврилов не посетил всех комнат и притом всегда в неизвестное время. Да и ученики, со своей стороны, не зевали и зорко следили за каждым шагом строгого блюстителя их нравственности.
Слова: "Гаврилов ходит по комнатам", - разносились везде с неимоверной быстротой. В случаях, превышающих власть эфоров, они о всяком значительном происшествии доносили директору, который, как чадолюбивый отец, употреблял над провинившимися одни только исправительные меры и никого не сделал несчастным. Любимый выговор почтенного директора состоял, по большей части, в словах: "экий ты шалун, вперед того не делай!".
Кроме казенных студентов и учеников, помещалось в университете более ста юношей, под именем сверхкомплектных. Добрый Тургенев, желая по возможности облегчить участь самобеднейших сирот, придумал новое средство благотворить несчастным.
Сначала он принял на попечение университета человек 20; потом еще несколько и, наконец, число их возросло более 100 человек. Сказать правду, они тесно помещались в комнатах, однако, имели казённый стол, а некоторые одежду и обувь за счет благоразумной бережливости от содержания штатных казенных учеников. Таким благотворительным подвигом, основанным на истинной любви к ближнему, спасено было много детей от гибели и разврата, и был им указан путь к благородной цели посвятить себя на службу государю и отечеству.
Облагодетельствовав бедных сирот высоким покровительством своим, Тургенев обратил внимание и на тех детей, которых родители имели небольшое состояние. Он открыл в особо выстроенном, по Никитской улице, доме пансион, где за самую умеренную цену ученики воспитывались наравне с казёнными. Этим пансионом, а также сверхкомплектными учениками заведовал член канцелярии университета Крупеников. В этом пансионе воспитывался Н. И. Гнедич, переводчик "Илиады".
Казенные ученики имели форменную одежду: в будни суконный сюртук верблюжьего цвета, а в торжественные дни темно-зеленый мундир с малиновым воротником, обшлагами и белыми пуговицами с гербом империи и атрибутами учёности. За чистотой в комнатах надзирал урядник. Белье переменяли ученики раз в неделю, а в баню ходили через 2 недели.
В главном корпусе существовала до 1812 года церковь во имя великомученицы Татьяны, празднуемой 12-го января. В этот день, в 1755 году, императрица Елизавета Петровна подписала указ "об учреждении в Москве университета". Все казенные ученики и студенты находились в церкви при богослужении, а во время великого поста исповедовались и приобщались Святым Тайнам.
Сам почтенный директор, несмотря на слабое здоровье свое, весьма часто присутствовал в церкви и с благоговением читывал "Апостол". Повторю еще раз, что Тургенев, начальствуя над университетом 7 лет, был один из самых добрых честных и справедливых начальников. Зная лично достоинства и слабости гг. профессоров, учителей и других чиновников, Тургенев умел вести каждого из них к предположенной цели и самое взыскание его по службе не сделало ни одного из служивших в университете несчастным.
Нужно ли после того говорить, что все любили и уважали Тургенева как своего отца и благодетеля.
Кроме казенных учеников, сверхкомплектных и пансионеров, живших в самом университете, весьма много было учеников и своекоштных. Они приходили в классы в назначенное время, учились вместе с прочими и одевались, во что им Бог посылал: о форменном платье для своекоштных учеников никто и не думал, да и к чему оно?
Прием в гимназию во всякое время производился очень просто: директор, приняв просьбу от желающего учиться, посылал его к инспектору гимназии. Инспектор, сделав просителю испытание, записывал его в тот или другой класс, выдавал табель, с которым новициат являлся к учителям, в табели поименованным, и делу конец.
Все своекоштные ученики находились под ведением особого инспектора. Эту многотрудную должность исправлял профессор физики Страхов. Не имея при себе ни помощника, ни даже писца, Стpaхов сам занимался составлением "алфавитной книги" всем ученикам; экзаменовал их при вступлении в гимназию; переписывал их из одного класса в другой, что отдавалось на волю каждого ученика, и выдавал свидетельства тем из них, которые, не кончив учения, выходили из гимназии во всякое время.
Поистине должно сказать, что никто из профессоров не трудился столь много по делам службы, сколько трудился Страхов.
Был еще в университете особый, можно сказать, полицейский надзор за всеми учащими и учащимися. Этот надзор производился ежедневно во время учения через очередных, определенных для того, гражданских чиновников следующим порядком: по утру в 8 часов, по звонку, дежурные посещали все классы и замечали, все ли профессора и учителя находились при своих местах, и в случае отсутствия кого-либо из них, дежурные размещали учащихся по другим классам, и каждую субботу доносили обо всем директору, а он кураторам.
Во время перемены классов, бывшей поутру в 10, а после обеда в 4 часа, а также и по окончании учения, дежурные наблюдали за поведением учеников и замеченных ими в неприличных шалостях препровождали к инспекторам. Всех дежурных находилось в университете 8, а иногда и больше. Они дежурили по очереди по два. В числе их были люди и богатые: Демидов, Хозиков, князь Долгорукий, шурин куратора Голенищева-Кутузова, Безобразов и др.
При окончании годового учения, директор и профессора производили в большой аудитории всем учащимся публичное испытание, начиная с низших классов.
Каждый учитель приводил учеников своих по два в ряд в аудиторию и представлял директору и профессорам именные их списки. После сего начиналось испытание. Профессора, вызывая к себе по одному или по два ученика, предлагали им вопросы из пройденных предметов и тут же назначали заслуженную каждым учеником награду.
Наконец, начиналось испытание высшего класса из греческого и латинского языков для производства в студенты. Это испытание, смотря по числу учеников, продолжалось иногда по несколько дней и было самое трудное для учащихся. Все же испытания заключались танцами, музыкой, фехтованием и рассматриванием ученических прописей, рисунков и архитектурных чертежей.
Испытания студентов, уже слушавших профессорские лекции, происходили тем же порядком и оканчивались прекрасными физическими опытами из класса физики профессора Страхова, читавшего лекции с увлекательным красноречием.
Директор, сделав с профессорами окончательное совещание по всем частям годового учения, назначал в университете торжественное собрание почти всегда 30-го июня. Накануне этого дня университет рассылал печатные приглашения к именитым особам, в Москве находившимся.
Поутру 30-го июня, в присутствии директора, учащих и учащихся, совершаема была в университетской церкви божественная литургия и молебствие "о здравии государя и августейшего его дома".
В 6 часов вечера, по прибытии в большую аудиторию кураторов и многочисленных посетителей, которые встречались игрой на трубах и литаврах, торжество открывалось оркестром музыки с хором певчих. После того, очередные профессора произносили речи: один на русском, а другой на латинском языке, а также некоторые из студентов и учеников читали сочинения свои в стихах и прозе.
В промежуток между чтениями посетители угощаемы были прохладительными напитками. Наконец, провозглашались имена студентов, удостоенных награды золотыми и серебряными медалями, имена новопроизведенных студентов и учеников, получавших книги за прилежание, а также и переводимых из низших в высшие классы. Для большей торжественности, медали и шпаги вручали студентам сами кураторы и именитые особы, всегда с удовольствием посещавшие университет в этот торжественный для него день.
Почитаю не излишним сказать здесь, что начальство университета столь высоко ценило благонравное поведение студентов и учеников, что ежегодно награждало за то самых отличнейших из них золотою и серебряною медалью. Торжество заключалось, благодарственной речью к посетителям и открытием для них ученых сокровищ, т. е. кабинета естественной истории и библиотеки.
Во время вакации, продолжавшейся с 30-го июня по 17-го августа, остававшиеся в университете ученики занимались военной экзерцицией; затем, часто под надзором камерных студентов, выходили за город подышать чистым воздухом. Любимым местом для таковых прогулок назначались Воробьёвы горы. Проведя там целый день в разнообразных забавах, ученики поздно вечером возвращались домой.
В другие вакации, на святках и масленице, студенты и ученики устраивали в столовой театр и давали на нем несколько представлений. Зрителями были профессора с семействами. В другие дни, свободные от театральных представлений, студенты и ученики разыгрывали музыкальные пьесы, танцевали, играли в фанты, а иногда давали и маскарады с приличным угощением! Да, в прежнее время любили и умели веселиться.
Вот краткая история Московского университета за время с 1799 по 1804 год. Остается мне только присовокупить к ней, что все гг. профессора, учителя и чиновники по хозяйственной части, верные святому долгу гражданина перед Богом и отечеством, проходили на должности свои не за страх, а за совесть; отличались правотой, добродушием, любовью друг в другу и патриархальной простотой.
Русские ученые, получая самое посредственное жалованье, проводили полезную жизнь свою в тишине, довольствуясь тем, что Бог им посылал, а о других наградах никто из них и не думал!
Император Александр I, учреждая новые университеты, гимназии и училища, удостоил в грамоте своей изъявить "торжественно московскому университету высокомонаршую признательность за великое участие его в образовании людей способных для государственной службы, в распространение знаний и наипаче в усовершенствовании отечественного языка" (подлинные слова из высочайше дарованной грамоты).
Итак, цель учреждения московского университета была достигнута самым блестящим образом.