Рассказ с элементами мистики..
1900, село Красное
Старуха со странным именем Ламзира что-то шептала над детской ножкой. Петрушу привела к знахарке его мать Пелагея - мальчик бегал босиком и проколол стопу острым кусочком камня. Сколько ран и синяков за свою маленькую жизнь получал Петруша – никогда Пелагея так не тревожилась. Еще и подзатыльник сыну могла дать за то, что не уберёгся. А тут запереживала – десятилетний мальчонка вопил, боль казалась нестерпимой.
- А ну, полезай, - приказала мать, указывая на маленькую деревянную тележку, в которой до этого были яблоки. Пелагея собирала упавшие с дерева плоды и укатывала их на хранение в погреб.
Мальчонка непрестанно выл. Ему перевязали ногу, но ткань быстро промокла.
- Мам, мы кудааааа? Мне страшно! - плакал Петя.
- А ну цыц, - прикрикнула Пелагея на мальца, - к старой Ламзире едем.
Петруша замолчал. Знахарку Ламзиру он видел несколько раз, но много слышал о ней. О старухе в деревне шепотом говорили. Её боялись, но к ней и шли на поклон, когда помощь требовалась.
"Стало быть, помираю, раз матушка к старухе повезла", - со страхом подумал Петька и завыл пуще прежнего.
Вопил он всю дорогу, пока мать везла его в тележке до хижины знахарки. Однако, встретившись взглядом с глазами Ламзиры, моментально замолк.
На удивление в хижине было светло и вовсе не зловеще, как он себе представлял. Да и сама Ламзира, хотя и выглядела страшно, но с больной ногой обращалась бережно. Она насыпала на рану какой-то порошок и прошептала какие-то слова..
- Чего рот разинул? - проворчала знахарка, видя, что мальчик наблюдает за ней.
- Ничего, - храбро ответил Петруша, - смотрю просто.
Сам Петька удивился, откуда смелось у него взялась с Ламзирой вот так просто говорить. Он послушно выпил какую-то кисленькую воду, которую она сунула ему в руки.
- Вкусно, - произнес мальчик, понимая, что будто бы ему вовсе не страшно.
Казалось, старухе приятно было, что мальчонка не боится её. Она улыбнулась Петруше и погладила его по голове.
- Это настой одного полезного корешка, - кивнула Ламзира, - у меня его еще придворный лекарь для покойного царя заказывал.
- Для батюшки Николая? - раскрыл широко глаза в удивлении Петруша.
- Для деда его, Александра Николаевича.
Петрушка задумался. Не очень-то он знал, кто и когда царский престол занимал. Вот нынче император Николай страной правит. До него вроде как Александр был, это он от матушки слышал. Вот только старуха о дедушке императора говорит…
- Это ведь шибко давно, небось, было, - с легким недоверием произнес Петруша.
- Смотря как считать, - усмехнулась Ламзира. - Для тебя так уж давненько, для меня не очень.
Петька легко соскочил с лавки, о ноге он и думать забыл. То ли, потому что боль утихла, то ли озадачило мальца сказанное старой знахаркой, и потому не до ноги ему было.
- Бабуль, - прошептал мальчонка, - а тебе сколько лет-то?
Очевидно, старухе приятно стало от того, что мальчишка её бабулей назвал. Деревенские ребятишки побаивались её, сторонились, ведьмой называли. А Петруха, глянь-ка, будто уходить не торопится.
- Ох, не живут столько, - мрачно засмеялась беззубым ртом Ламзира, - мне бы уж на покой, да не пускает.
- Кто не пускает? – широко распахнув глаза, спросил мальчик. - Бог?
- Дар и проклятие, - прошептала старуха.
- Это как? Ты же, бабуль, людям помогаешь. Вот у меня нога вовсе уж не болит. Дар это.
Покачала головой Ламзира. То ли дар, то ли проклятие – это уж как посмотреть. Не надобно мальчонке знать, какие дела творила она. Кто-то её знахаркой кличет за умение любую хворь унять. Но остались еще в Красном те люди, которые умалчивают, зачем к ней ходили.
- Уже б сгинуть скорее, - вздохнула старуха, больше озвучивая мысли, чем обращаясь к мальчонке.
Уже стоя у двери, Петруша вдруг оглянулся. Задал вопрос, который крутился в его любопытной головушке:
- Ты ведь все знаешь, бабуль, - произнес он, - а когда помрешь, известно тебе?
- Известно, - будто бы даже не обидевшись, ответила Ламзира, - как передам своё наследие, так и помру.
- А кому? – тихо прошептал мальчик.
- В том и беда, - вздохнула колдунья, - что нет того, кто это принять может. Вот если бы…
В этот момент Ламзира будто бы опомнилась, что много лишнего говорит. Она нахмурилась и махнула рукой, давая понять, что Петрухе пора уходить. Петька кивнул и выскочил из хижины, забыв даже поблагодарить старуху за помощь.
За порогом дома Ламзиры мальчика ждала его мать. Казалось, она и не удивилась тому, что сын идет на двух ногах, даже не прихрамывая. Пелагея слегка потрепала мальчонку по светлой макушке, повернулась к дому старушки и поклонилась. Затем, передав тележку сыну, устремилась прочь от хижины.
- Мама, а правда, что Ламзира лечила дедушку царя? Она мне сама сказала.
Пелагея громко рассмеялась:
- Ты чего, сын? У них там своих придворных лекарей хватает, не стали бы они никогда к нам в Красное, в даль такую за корешками всякими путь держать. Сказки рассказывает старуха. Даром, что ты ещё ребенок и в них веришь.
- А нога-то не болит.
- Не болит. Это она умеет, - кивнула Пелагея. - А про императора выдумка, или старуха уже от прожитых лет умом тронулась.
****
1920 год
Холодным осенним вечером Пётр Барушин вспомнил о Ламзире. Он ни разу не обращался к ней с того самого дня, когда еще ребенком попал к ней в дом, вопя от боли. Мать строго-настрого наказала ему забыть о том, что случилось. Наказала и не совать своего носа в дом к старухе без острой причины. Казалось, Пелагея не рассказала об этом даже мужу.
Пётр знал, что знахарка все еще жива, видел даже пару раз издалека, но никогда не подходил к ней. Но нет-нет вспоминал он её слова про лекаря дедушки царя, ныне покойного Николая, про то, что помереть ей что-то мешает...
Он знал, что ей очень много лет, но сколько точно - сказать никто не мог. Люди между собой никогда не обсуждали Ламзиру.
Но сегодня Петр думал не о тайне долгожительницы, а о том, что лишь она могла бы помочь его бедной Стеше. Жена Петра мучилась вторые сутки, и все не могла разрешиться от бремени. Повитуха обреченно разводила руками, молодая же её помощница, голося, выскочила из спальни.
- Помрет Стешенька! – заголосила Нина, которая вот уже год ходила за своей теткой, что обучала её роды принимать.
- А ну замолчи! – гневно прикрикнула на неё тетка. Она высунула голову из спальни, чтобы обругать бестолковую Нину и сразу же вернулась к роженице.
- Стешенька, душа моя, - шептала повитуха, - потерпи еще чуть-чуть.
-Скажи... - слабым голосом произнесла Стефанида, - скажи правду, выживу ли я? Разрешусь ли я от бремени?
Опустила глаза женщина. Двух детишек сегодня на свет ждали, но тут хоть бы мать Богу душу не отдала...
Пётр нежно любил свою жену и очень ждал наследников. Та, что роды принимала, говорила, что двое детишек будут, вот и ждал Петя, что сыновей на руки примет. Допустить, чтобы случилось что-то страшное, он не мог.
- Нина, поди к тетке, - сказал Петр, схватив молодую за руку, - подмени её.
Вышла повитуха, опустила глаза в пол. Нечем ей было порадовать супруга бедной Стефании. Но не стала она скрывать правду.
- До утра не доживет твоя Стешенька.
- А мои сыновья? – дрожащим голосом спросил Петр.
Она покачала головой. Оттолкнув её, Петр бросился к двери. Выбежал в одной рубахе, не чувствуя холода. Ноги будто сами несли его к лесу, в сторону хижины Ламзиры.
- Петруха пожаловал, - произнесла старуха, встретившись с ним взглядом. Она будто бы даже не удивилась приходу старого знакомого, который еще мальчонкой покорил её сердце своим простодушием и добрым взглядом.
- Пойдем, бабуль, - взмолился Петр, - там жена моя в родах помирает, одна лишь на тебя надежда. Ничего не пожалею, всё отдам, только спаси их.
- Отчего же сейчас только прибежал, коли всё плохо?
- Повитухи там в доме, думал, справятся... Но не получается у них. Сыночки будут, я уверен. Ты же спасёшь их? - с надеждой в голосе прошептал Петр.
- Иди уже, иди, а я следом, - ворчливо произнесла Ламзира, - о сыновьях он думает, а о бабе, что из последних сил за жизнь борется, и не печется.
Не стал спорить с ней Пётр, отправился к своему дому.
Бежал Петр, дышал тяжело, сердце из груди выскакивало. Мысленно Ламзиру ругал, что не могла собраться быстро. Когда выйдет она из своей хижины, да до дому его доберется на дряхлых ногах? Каким же было изумление мужчины, когда он увидел старуху позади себя! Вскоре Ламзира вошла в комнату к Стефании.
Криков Стеши он уже не слышал, зато отчетливо различал младенческий плач в два голоса. Петр кинулся в комнату и подошел к знахарке, чтобы поблагодарить ее, но она остановила его взглядом.
- Девочки у тебя, - небрежно сказала Ламзира, - крепкие здоровые получились. И Стешка жить будет.
- Как девочки? – от разочарования у Петра закружилась голова. – А наследники-то мои как?
- Чего наследовать-то им? – прикрикнула старуха. - Корову твою костлявую или репу в огороде?
- Сына хотел очень, - признался Петр, - даже не думал о дочках-то.
- А вот теперь думай, - проворчала Ламзира, - девчонки разные, как день и ночь. Непростые дочки, очень непростые. Береги их как зеницу ока.
Не понимал новоявленный отец, о чём вещала старушка. О своём больше думал. Живы-здоровы его дети, и жена в порядке – это хорошо. Но сына, по-прежнему нет, стало быть, придется Стешке еще постараться.
"Все же надо знахарку копейкой поблагодарить", - подумал Петр. Вот только оглянулся он, а старуха уже исчезла. Впрочем, удивляться этому не было сил у мужчины. Рухнул он на лавку, которая стояла у порога и погрузился в глубокий сон без сновидений.
На следующий день узнал Петр, что старая Ламзира померла. Вспомнились ему из детства слова знахарки о том, что помрет она, когда передаст кому-то силу свою. И дар, и проклятие – да, именно так сказала бабка двадцать лет назад.
Кому же передала свою силу старая знахарка? Сколько лет прожила она на свете, прежде чем покинула этот мир? По приблизительным расчетам больше ста лет было Ламзире.
****
Мария и Анна Барушины были неразлучны. Сёстры совсем не походили друг на друга, хотя и родились в один день.
"Будто день и ночь, - удивлялся их отец, - всё, как старая Ламзира говорила".
Глядел он на своих дочерей и не мог чувств своих понять. Что-то странное в голову лезло, будто знал он о них нечто важное, а не мог вспомнить или сопоставить.
Маня, которую только так и называли в семье, ангелочком была – светловолосая, голубоглазая, а ещё ласковая, как телёнок. Слушалась отца и мать, любима была соседями. Едва школу в селе открыли, тут же побежала учиться. Анютка же сущим наказанием росла. Ох уж этот дьявольский огонек в её глазах – аж холод по коже пробегал от встречи с её взглядом. Хоть и были похожи черты лица сестёр, фигуры одинаковы, но внешне совершенно разные - Маня светленькая, а Анюта темноволосая, с зелёными глазами.
Сёстры с малых лет вместе везде были. Не ссорились благодаря покладистому нраву Манечки. Любое дело спорилось у тихой, послушной Мани. Если матушка чего поручит – за себя, и за сестру делала.
Объятия Мани были теплыми, нежными. Они будто бы проникали до души и согревали изнутри. Аня же неласковая была, её и обнять-то не всегда удавалось. Но если всё ж небрежно обнимала, то холодом веяло от её рук, будто тяжесть какая придавливала к земле.
Чувствовала Стеша, что в их доме нечто странное происходит. То ли чудо, то ли чертовщина какая. Но спроси женщину об этом – она ведь толком и объяснить эти чувства не могла бы. Потому странности старалась не замечать.
Знала мать, что у дочек свой секрет ото всех имеется. Частенько они шушукались о своём, замолкая, когда кто-то появлялся рядом. Но чаще просто переглядывались, и, казалось, что, встретившись взглядами, они сообщали друг другу что-то, неведомое остальным.
***
Время шло, девочки взрослели и становились всё больше непохожими друг на друга. И всё ж была между ними особая связь. Когда шли они вдвоем по селу, оторвать взгляд невозможно было - каждая была красива по своему. И от каждой из них веяло то добротой, то чертовщинкой какой-то.
Маню любили в селе, а Аню побаивались. Когда шалила она в детстве, замечаний не терпела. Как-то соседка Варвара схватила девчонку за ухо, когда та в её саду решила яблок себе нарвать. Так потом у самой Варвары три дня из уха кровь шла. Совпадение ли? Может быть, и да. Да только желания проверять у соседки не возникало.
А когда старый индюк Петровых побежал за Аней и ущипнул её больно, ругалась она совсем не по-девичьи. Ванька Петров посмеялся тогда, мол поделом заносчивой девице, пусть с синяками походит. Так в ту же ночь все индюки у Петровых передохли. А у самого Ваньки с животом худо стало – такая хворь напала, что три дня с горшка не слезал.
Как взрослеть стала девушка, многие на неё поглядывали, но побаивались крутого нрава. Мало кто осмеливался за Анькой ухлестывать. А кто все же решался, то, получив от ворот поворот, больше не предпринимал попыток.
Даже родители и те остерегались дочке слово недоброе сказать. Отец как-то вознегодовал, когда Аня напроказничала. Хотел отстегать проказницу прутом, да крепкая ветка надломилась, не успев спины коснуться. Схватился за второй прут – и снова та же оказия.
- Ты чего хохочешь, негодная? – рассердился Петр, услышав смех дочери.
- А не получится у тебя ничего!
Не знал тогда Петр, что и думать. Надо было б тогда мозгами пораскинуть да сопоставить кое-что, но нет же. Будто сам не хотел мужик верить тому, что назойливо в голову лезло. Отбросил сломанный прут, да ушел восвояси.
*****
Жила в Красном одинокая бабка Глафира, которой Стефания Барушина по доброте душевной помогала. То яиц передаст пяток, то маслица. На праздники потолки белила и окна мыла.
Захворала однажды старушка, уж все говорили, что не оклемается. Прознала про то Маняша, стала мать просить - пусти да пусти к бабке.
- Вот что удумала, - нахмурилась Стефания, - дома сиди, еще заболеешь сама. А бабка уже не оправится, так доктор сказал.
- Не заболею, мамуль, пусти, - просила Маня.
Знала Стеша, что дочка её добрая и послушная. Слова ведь поперек не скажет ни матери, ни отцу. А тут как заладила одно и то же. И глазёнки у неё такие – будто знает она, Маня то, что другим неведомо. И сама того не желая, позволила мать дочери пойти к старой Глафире.
- Пойди вон, подцепишь хворь от меня ведь, - погнала старуха Маню, - чего пришла-то?
- Я поговорить с тобой, бабулечка, хочу, - ответила Маняша и присела рядышком.
- О чём таком поговорить? – удивилась Глафира.
- Да о чем душа просит, - с улыбкой ответила девушка.
Как ни гнала старуха Маняшу, та все не уходила. И повторяла одно и то же, расскажи, мол, что-нибудь, да расскажи. А между делом из кармашка мешочек достала, травку заварила какую-то, да бабке поднесла отвар. Делать нечего, начала Глафира вспоминать юность свою, как жениха встретила, как замуж за него вышла и схоронила.
Худо было бабке все эти дни, сил никаких не было. Но, поговорив с Маняшей, с удивлением Глафира заметила, что легче ей стало.
"Неужто перед смертью легкость такая" - удивилась мысленно старуха и продолжила рассказ.
Поздно вечером ушла от нее Маня. Провожая гостью, поблагодарила её бабуля, что скрасила последний день жизни умирающей. Вот только не померла бабка ни в ту ночь, ни в следующую. Выздоровела на удивление врача. А о Маньке, дочке Петра Барушина, в селе слух пустила, что сила есть у неё людей врачевать.
А Маня не стала ни отрицать это, ни подтверждать. Лишь улыбалась.
ПРОДОЛЖЕНИЕ