Матисс против устоявшихся канонов – жест, брошенный в лицо окаменевшим догмам академических салонов – вызов затхлой тишине. Отрицание перспективы, этой обманчивой трехмерности на плоскости, что заманивает взгляд в клетку иллюзий. Отрицание светотени – льстивой игры света и тени, гримасы, прячущей истинную суть. Отрицание дотошной детализации – мелочной возни с прахом видимости, кропотливой фиксации реальности – рабского копирования, когда сама жизнь пульсирует, а ты перебираешь пыль. Художественный прием? Скорее, насмешка, брошенная в лицо самодовольному академизму, манифест чувственности, постигаемой нутром, а не рассудком.
Фигуры дистиллированы до сущности, до теней, истончившихся в полуденном зное, словно выпитые палящим солнцем, – лишь слабый отзвук плоти. Пространство зыбко, как марево раскаленной земли, условно, как сновидение на рассвете. Здесь царит цвет, его абсолютная и яростная власть над формой, сведенной к контуру, призрачной границе, скорлупе в торжестве колористической стихии, в буре красок. Дерзкий разрыв с традицией, с пылью веков, иконоборческая смелость, вызов окостеневшим нормам – гром среди ясного неба академических салонов – склепов, где сонные мухи бьются о стекла в полумраке. Не калейдоскоп, а взрыв, извержение, вакханалия цвета, кричащего и опьяняющего первозданной яростью, неистового и чистого, как слеза ребенка, незамутненного условностями, вопиющего в своей интенсивности.
Багровый, как кровь земли, изумрудный, как первая трава сквозь камень, лазурный, как бездонное небо в полдень – цвета, отрешенные от эмпирической достоверности, отрицающие рабское подражание реальности, извергающие вибрации чистых эмоций, витальной энергии, пульсирующей в ядре бытия, в жаре, вращающем землю. Карминный пыл земли, крови и праха, инфернальное пламя тел танцоров, выкованных из расплавленного металла в горне страсти, испепеляет холст, словно плоть.
Вибрирующий изумруд холмов, трава невиданного роста, напитанная сокровенными соками жизни, пульсирует в ритме космического сердцебиения, в унисон вселенной. Бездонная синь небесного свода, непостижимая в абсолютной глубине, бездна, манящая и пугающая, создает контраст, разверзая пространство бесконечности, где душа теряется и вновь обретает себя. В этом феерическом буйстве красок, в колористическом вихре, где кружится земля, небо и душа, цвет становится самодостаточной субстанцией выражения, не просто краской, но кровью и плотью, главным действующим лицом драмы, разворачивающейся на холсте, транслируя интенсивность, квинтэссенцию витальности танца, безудержную пляску жизни.
Силуэты фигур, вычерченные нервной, неукротимой рукой, в лихорадке, очерчены резкими, как удар хлыста, и одновременно плавными линиями, будто змеи в траве, – след метеора в ночном небе, вспышка, прорезающая тьму. Они подчеркивают динамику движения, ритмический пульс хоровода, бьющегося как сердце, становясь воплощением движения, выражением ритма жизни. Линия, освобожденная от роли контура, от функции обводки, возведенная в ранг самостоятельного художественного элемента, обретает собственный голос, волю, транслирует динамику, экспрессию, живую энергию, в отличие от безжизненной обводки формы, словно мертвой маски.
Отказ от иллюзорной перспективы, обманывающей глаз, от светотени, этой игры в прятки, сознательный выбор плоскостности – сброшенные оковы, обнажает материальность холста, его двумерную природу, преобразуя в вибрирующую цветом поверхность, в роскошный орнамент, где каждый мазок кисти – нота в симфонии красок, в гимне жизни. Танец – не просто движения, это первозданный символ жизни, неиссякаемой энергии, неподдельной радости, абсолютной свободы, бьющейся в каждом движении, в каждом вздохе. Динамичные фигуры, сплетенные в неистовом хороводе, будто потоки лавы в жерле вулкана, клокочущие, бурлящие, излучают безудержную жизненную силу, первобытную энергию, стихийное единение, квинтэссенцию витальности, сакральный гимн жизни, провозглашенный языком цвета и движения, звучащий громче слов.
Цвет… не краска, не мазня, чтобы границу яблока от скатерти обозначить, тень от света, а… нутро. Самое нутро чувства. Как будто выковырял глаз и смотришь им изнутри на мир, и мир этот – взрыв, пожар, карнавал бешеный, и все это – цвет. Матисс, да, он знал. Он видел не глазами, нутром видел, как зверь в ночи, как слепой, что мир кожей ощущает. Испанка… не женщина, не плоть, не кость, не юбка, не кружева. Испанка – это порыв, ветер с гор, зной полуденный, что плавит мозг. И все это – в цвете. Фовисты… дикие звери. Потому что цвет у них рычал, кусался, выл, как койот на луну. Не гладить его надо, нет, не приручить, а отпустить, дать волю, чтоб рвал и метал, чтоб кричал о том, о чем слова молчат. Испанка… с тамбурином. Тамбурин – это бубен. Но не тот, что в церкви, не смиренный звук покаяния. Тамбурин – это пляска, дробь копыт, кровь горячая, что бьется в висках. Испанка с тамбурином – искра, что готова взорваться пламенем. И цвет… цвет вокруг нее – пляшет, как в припадке, как дервиш кружится, пока не упадет без сил, обессиленный, но не угасший. Красный – это крик, рана, закат в огне, что пожирает день. Синий – это ночь бездонная, тоска, что грызет сердце. И все это – плоско. Мир – не объем, не глубина, а просто стена, расписанная яростными мазками. Ни перспективы, ни тени, ни игры света и тьмы. Все – на поверхности, все – наружу, все – кричит. Матисс… он как будто вывернул мир наизнанку, показал его подкладку, нервы, жилы. Испанка эта… она не живая, она – символ. Символ страсти, воли, цвета, что вырвался на свободу. Как будто он взял кисть – и не рисовал, словно разорвал холст, выпустил из него дикого зверя цвета. И зверь этот – ревет, и пляшет, и жжет глаза. Испания… экзотика, говорили тогда. Да, экзотика, но не в смысле пальм и обезьян. Экзотика – это душа. Душа, что не спрятана под слоем благоразумия, душа, что не скована цепями приличий. Испанка – это душа нараспашку, как дверь в ад или в рай, кто знает. Тамбурин – это ритм этой души, биение сердца, что не боится ни греха, ни смерти. И Матисс… он не испанку писал, он писал эту душу. Он писал цвет души, ее крик, ее пляску, ее неистовство. И в этом – правда. Не та правда, что в зеркале. А правда чувства, правда цвета, правда того, что внутри, что рвется наружу, что требует выхода. И он дал ему этот выход. На холсте. Цветом. Цвет, что говорит без слов, цвет, что кричит в тишине, цвет, что вечен, как сама страсть человеческая.
Этот текст - фрагмент из книги "Густой туман забвения"