Лето в том году выдалось на редкость знойным. Дачный сезон только начинался, а земля уже растрескалась от жажды, требуя неустанной заботы. Вот и пришла мне в голову мысль обзавестись добротной двухколёсной тачкой — моя старенькая, ещё советских времён, совсем развалилась, скрипела на все лады, будто ворчала на мою скупость.
В строительном магазине на окраине города выбор оказался небогатым: несколько унылых отечественных моделей да пара импортных новинок. Продавец, мужичок с потрёпанным каталогом в руках, сразу заприметил мой интерес к заграничным экземплярам.
— Вот эта — Elenberg, — похлопал он по блестящему жёлтому борту, — немецкое качество, подшипники японские, резина — литьё. Груза берёт в два раза больше наших.
Я покрутила ручки, покачала на весу — и правда, лёгкая, но крепкая. Цена, конечно, кусалась — четыреста рублей, почти месячная пенсия. Но глаза, как известно, страшатся, а руки делают.
— Беру! — решительно сказала я, доставая кошелёк.
На следующий день, возвращаясь с рынка (мешок картошки на плече, сетка с луком оттягивала руку), я столкнулась с Виктором Петровичем. Он восседал на лавочке у подъезда своего кирпичного "дворца" — единственного в нашем районе с модными пластиковыми окнами. Вид у него был торжественный: свежевыбритые щёки лоснились, в руках поблёскивал новенький телефон, а ботинки, явно только что натёртые кремом, отражали солнце, как два маленьких зеркальца.
— О, Марья Семёновна! — оживился он, завидев меня. — Как жизнь-то?
— Да вот, потихоньку, — отозвалась я, перекладывая картошку на другую сторону. — Огород засаживаю.
— А я, — он снисходительно улыбнулся, поправляя золотую цепочку на шее, — на днях тачку приобрёл. Иномарку!
В нашем городке, где половина улиц ещё грунтовые, а "девятки" считались роскошью, это звучало как признание в покупке личного самолёта. Я даже приостановилась, от неожиданности чуть не рассыпав лук.
— Неужто? Какую же?
— Тойоту Камри, — произнёс он с придыханием, растягивая слова, будто пробуя на вкус. — Четыреста лошадей, кожаный салон, климат-контроль... За триста пятьдесят взял.
— Ого-го! — искренне восхитилась я. — Ну ты, Виктор Петрович, даёшь! Прямо как в кино!
Мне вдруг захотелось разделить с ним свою скромную радость — ведь у меня тоже теперь была своя "иномарка".
— А я вчера тоже тачку купила, — не удержалась я, — тоже импортную.
Его густые брови поползли вверх, глаза сузились.
— Да ну? — в его голосе зазвучало недоверие. — И какую же это?
— Elenberg, — с гордостью ответила я.
Он нахмурился, его лоб покрылся морщинами — видимо, лихорадочно вспоминал модельный ряд премиальных марок.
— Что-то не припоминаю... — медленно проговорил он. — И за сколько, если не секрет?
— За четыреста.
Эффект был потрясающим. Виктор Петрович вдруг побледнел, будто его облили ледяной водой. Глаза округлились до размеров блюдец, нижняя челюсть отвисла, обнажив золотую коронку. Даже его начищенные ботинки, казалось, потускнели от шока.
— Ты... что?! — прохрипел он, и его голос внезапно сорвался на фальцет.
Я уже открыла рот, чтобы объяснить, что речь о садовой тачке, но он резко вскочил, развернулся и зашагал прочь, даже не попрощавшись. Шёл он странно — будто по палубе во время шторма, покачиваясь и широко расставляя ноги. Его тщательно уложенные волосы теперь беспорядочно торчали в разные стороны, а пиджак съехал набок, словно пытался сползти с плеч.
Только вечером, перебирая покупки в сарае, я вдруг поняла причину его реакции: он-то купил свою Тойоту за триста пятьдесят тысяч рублей, а я свою Elenberg — за четыреста рублей.
Больше мы с ним на тему транспорта не разговаривали. Хотя пару недель спустя я заметила, как он придирчиво разглядывает витрину строительного магазина — может, искал себе "иномарку" поприличнее?