Нет идеального времени, чтобы начать жизнь заново. Порой нам кажется, что должно произойти нечто волшебное и жизнь в одно мгновение поменяет вектор, произойдет чудо и все вдруг наладится, но все дело в том, что для изменений нужно просто двигаться вперед, несмотря ни на что. Не стоит ждать какого-то момента. Чтобы начать жить, нужно просто жить.
Пашка не осмелился в этот день прийти в школу. Под глазом наливался синяк, в кармане покоился выбитый Пахомовым зуб. Хорошо, что тот был еще молочным, иначе пришлось бы сдаваться стоматологу, а Пашка страсть как боялся зубных врачей. Порванный рукав куртки бессильно свисал на сгибе локтя, и мальчик пришел в неописуемый ужас, когда понял, что за испорченную вещь его ожидает отцовское наказание, которому будет все равно, что он участвовал в драке, защищая свою честь. В его семье не принято было проигрывать в поединке, а весь вид Пашки говорил именно об этом. Впрочем, мальчик действительно пытался сопротивляться, и даже совсем нечаянно смазал обидчика по скуле, отчего тот рассвирепел и подбил ему глаз, хотя и сам был не рад, что все так вышло.
Обнаружив, что натворил, Колька спешно ретировался, понимая, что малец наверняка расскажет все родителям и те непременно обратятся в милицию. Тогда-то Колька точно загремит в колонию для несовершеннолетних. Как бы он не кичился своим бесстрашием, но жуткие рассказы о малолетке навевали настоящий страх, потому как порядки в этом злополучном месте были зверские. Бросив избитого мальчика в луже грязи, он скрылся с места расправы и теперь лихорадочно размышлял над последствиями своего поступка.
Пашка же не мог скрыть слез обиды, размазывая их по лицу вместе с грязью, мгновенно превратившись в чумазого жалкого мальчишку, униженного сверстником. Ему было обидно и больно, что он ничего не смог сделать со своим обидчиком, что он слаб и беспомощен в схватке с ним. Еще больнее становилось от того, что Маша рано или поздно узнает о его унижении и наверняка будет с еще большим презрением смотреть на него, тогда как Костик окажется на пьедестале славы.
Как же можно теперь было доверять всем книгам и фильмам о благородных и честных людях, которые вооружившись одной лишь правдой добивались справедливости? На поверку все оказалось иначе – слабые всегда проигрывали, и никакая правда не побеждала. Побеждали лишь сила и вероломство. Такой неутешительный вывод заставлял слезы литься еще чаще. Пашка всхлипывал разбитым носом и плелся домой, понимая, что ничто не заставит его сегодня показаться в классе в таком виде.
Как назло, снова зарядил дождь, и Пашка мгновенно промок, чувствуя, как в ботинках хлюпает вода. Оказалось, что те нещадно протекают и на подошве образовалась дыра. Добравшись до своего дома, он взялся рукой за калитку и замер, совсем позабыв про потоки холодной воды, стекающие за шиворот. На мгновение ему показалось, что дома кто-то есть, хотя в это время никого точно быть не должно. Напуганный дождем Трезор прятался в конуре, выставив наружу только нос, и совсем не желал выбираться из своего логова, чтобы поприветствовать хозяина, хотя Пашка был бы безмерно рад, если бы пес лизнул его руку. Беспородная дворняга оказалась куда лучшим сторожевым псом, чем хваленая овчарка и всегда отпугивала злым лаем чужака.
Пашка сунул сырую ладонь собаке под нос. Трезор понюхал пустую руку, надеясь, что хозяин даст ему лакомый кусочек, но когда убедился, что ладонь пуста, то снова положил голову на лапы и потерял к мальчику всякий интерес. Пашка тягостно вздохнул, вытер тыльной стороной ладони сопли под носом и взялся за дверную ручку, обнаружив, что дом действительно оказался не заперт. Тотчас все внутри всколыхнулось от страха. В тот же миг фантазия нарисовала перед ним картину ограбление его дома, что в этот самый момент воры выгребают из шкафов все ценное и складывают в узелки, чтобы поскорее унести прочь. Честно говоря, эта картина пугала его намного меньше, нежели неожиданный приход отца, который точно не даст ему спуска за порванную одежду.
Он дернул дверь на себя, и та с привычным скрипом отворилась, и взгляд мальчика тотчас упал на знакомые ботинки в прихожей – пришел старший брат, хотя в этот момент он точно должен был находиться на работе. От сердца сразу отлегло. Брат ни за что не станет его ругать. Он и сам в детстве куролесил похлеще его и порой получал от отца куда сильнее за свои шалости, которые не всегда заканчивались благополучно. Однажды он на спор улегся на рельсы, дожидаясь, когда сверху промчится скорый поезд. Хорошо, что перед самым ответственным моментом он все-таки напугался и отказался от этой затеи, но когда об этом поступке узнал отец, то итогом была истерзанная пятая точа, навсегда отбившая желание брату рисковать собственной жизнью понапрасну.
Зайдя в дом и бросив испачканный портфель на пороге, Пашка столкнулся с братом Павлом. Тот удивлённо вскинул брови и покачал головой, не зная, что сказать.
– Ну ты, братишка, даешь!
Выглядел Пашка далеко не лучшим образом и если бы его в этот момент увидела мать, то наверняка бы потеряла дар речи, схватившись руками за голову от отчаяния. Брат же держал в одной руке стакан с молоком, а в другой изрядный кусок белого хлеба. На его небольших усах виднелся след от молока.
– Это как тебя так угораздило-то? – Петр усмехнулся и напаривался в кухню, чтобы поставить стакан на стол и положить кусок хлеба рядом с ним, намереваясь помочь брату избавиться от одежды и не перепачкать при этом всю прихожую.
– Упал, – проворчал Пашка, опуская глаза.
– Глазом на чей-то кулак? – рассмеялся Петр и стал помогать младшему брату расстёгивать куртку, старясь снять ее так, чтобы окончательно не оторвать рукав. – Да, это, пожалуй, не скроешь.
Он повертел испорченную вещь так и эдак и понес ее в ванную, собираясь сначала выстирать крутку, а уж потом решить, что делать с этим дальше. Налил в эмалированный таз воды и замочил одежду. Через мгновение брюки оказались там же, а Пашка уже снимал через голову вязаный свитер и рубашку, которые оказались сухими и не испачканными его кровью.
Петр налил брату горячий чай и заставил его полностью опустошить чашку, наблюдая как подрагивают его руки от бурлящего в крови адреналина.
– Ну рассказывай, боец, – Петр и сам помнил, как чувствовал себя после первой в своей жизни драки, правда тогда именно он выбил обидчику зуб, за что получил знатный нагоняй от матери, зато целую неделю ходил, выпятив грудь, пока поверженный противник не обратился за помощью к товарищам и те гурьбой не избили его, отомстив за друга.
– Да нечего рассказывать, – вздохнул Пашка опустив глаза в пол, – меня побили и все…
– Да не все, – Петр понимал, что брату сейчас требуется поддержка, поэтому готов был сделать все, чтобы тот не унывал, – признайся, что вступился за девочку? Наверняка, за Машу? Я прав?
– Ну, почти, – шмыгнул носом Пашка, все еще не находя в себе смелости поднять на брата глаза. Тот всегда оставался для него примером, сильным старшим товарищем.
– Ну теперь ты наверняка вырос в ее глазах, – предположил Петр, собираясь хлопнуть Пашку по плечу, но тот поспешил отвести глаза.
– Слава Богу, она ничего не видела.
– Ну, может оно и к лучшему, – пожал плечами брат. – Надеюсь, ты тоже дал ему копоти!
– Я бы так не сказал, – еще мгновение и Пашка готов был снова расплакаться как девчонка.
– Да не бери ты в голову! – Петр взял его за плечи и заставил взглянуть в свои задорные глаза. – Подумаешь фингал!
Павел хотел улыбнуться, но боль в скуле не давала этого сделать.
– Батя из-за куртки убьет, – сейчас Пашка больше переживал за одежду.
– Да и черт с ней! – небрежно махнул рукой Петр, взял со стола стакан и залпом допил молоко.
– А ты чего дома? – только сейчас Пашка вспомнил, что брат должен быть на работе.
– А чего я там забыл? – Петр тотчас помрачнел. – Зарплату второй месяц задерживают, работы почти нет. Вот мастер и отпустил. Сам понимает, что просиживать в цеху нет никакого резона. Скоро вообще всех отправят на вольные хлеба.
Пашка был наслышан, что почти везде не платили зарплату, но никогда не думал, что крупный комбинат неожиданно может закрыться, тогда без работы окажутся тысячи человек.
– И что ты будешь делать? – Пашка действительно испугался за будущее своего брата.
– Бизнесом займусь, – хохотнул Петька, ввернув новомодное словцо, – буду деревянные ложки вырезать и туристам продавать.
Он засмеялся собственной шутке, хотя в глубине души понимал, что дело принимает нешуточный оборот и найти работу окажется крайне трудно, если вообще возможно. Зарплату задерживали повсеместно. Ни учителя, ни инженеры, ни врачи не могли рассчитывать на снисхождение власти. Вдруг оказалось, что в стране вообще нет денег, словно они утекли в невидимую расщелину и никто не знал, что теперь делать.
– Мужики с комбината доски тащат, а что толку, – брат почесал затылок, – продать их некому, ни у кого денег теперь нет.
– Так это же воровство! – чувство справедливости всколыхнулось в подростке.
– Эх ты, рыцарь, – брат взлохматил его сырые волосы, – подрастешь – сам поймешь, что без этого в нашей стране не прожить.
– И ты тоже? – Пашка взглянул на него с ненавистью.
– Что «тоже»? – растерялся Петр.
– Тоже воруешь? – уточнил мальчик.
– Дурак ты, – брат легонько щёлкнул его по носу. – Воспитание не позволяет.
Он снова задорно рассмеялся.
– Давай, пей чай, а я пойду постираю куртку. Авось никто не заметит, – Петька подмигнул ему и направился в ванную, но Пашка остановил его:
– Петь, а может мне на бокс записаться, а?
– Не нужен тебе бокс, брат, – покачал головой Петр, – там учат не только драться, но, в первую очередь, не вступать в конфликт, а ты это и так умеешь.
Ему не хотелось говорить младшему брату, что среди боксеров твориться неладное и еще вчерашние подростки стали сбиваться в стаи и нападать на тех, кто слабее, а ребята постарше так и вовсе подались в криминал. Он не хотел брату подобной участи и желал, чтобы тот держался от них подальше, даже если ценой этому будут синяки на лице.
Несмотря на все усилия по прикладыванию к синяку замороженной куриной тушки, фингал все равно налился синим и сполз на щеку, словно Пашку возили физиономией по стиральной доске. Единственное, чем мог помочь Петр, так это постирать брюки и куртку и неумело пришить рукав обратно. Сейчас белье сохло на веревке и наверняка не успеет высохнуть до прихода родителей.
– Придется сказать правду, – Петру ничего не оставалось, как признать, что он сделал все, что мог, но скрыть следы драки нет никакой возможности.
– Придется, – Пашка равнодушно пожал плечами, на него вдруг накатила апатия и стало просто все равно.
В любом случае, брат пообещал, что не даст его в обиду перед отцом, хотя и сам слабо представлял, что способен ему перечить – тот был крутого нрава и нередко вообще не спешил разбираться в проблеме, сразу берясь за ремень. Но на этот раз все оказалось иначе.
Мать вернулась с работы первой. Увидев висящее в ванной белье, она лишь недовольно посмотрела на младшего сына, решив, что тот опять умудрился упасть в лужу как вчера, но заметив на его лице ссадины и синяк, тотчас подобрела, обняла беднягу и ничего не сказала, решив ни о чем не расспрашивать и зная, что сын все расскажет сам, если захочет. Отец вовсе явился за полночь под хмельком, долго курил на кухне, тихонько ругался на жизнь и завалился спать, оглашая дом богатырским храпом.
Так Пашка избежал наказания, сам не веря своей удаче. Утром отец ушел на работу спозаранку, так и не узнав о подвиге младшего сына. Старший брат тоже оказался мрачен, зная, что отец нечасто позволяет себе спиртное, а значит произошло нечто экстраординарное. На все расспросы мать ничего не отвечала, лишь горестно вздыхала и отводила глаза.
Петька решил проводить брата до школы, хотя тот протестовал, полагая, что будет унижен, если его заметит обидчик и станет дразнить еще яростнее, что тот прикрывается собственным братом и трясется от страха. Он даже позабыл про Машу, хотя раньше поджидал ее на улице почти каждый день.
– В следующий раз бей первым, – посоветовал Петька у ворот школьной ограды и похлопал брата по плечу.
– Я не смогу, – покачал головой Пашка, грустно уставившись в землю, но радуясь, что Колька Пахомов сегодня не наблюдается на своем излюбленном посту.
– Не сможешь сегодня – сможешь завтра, – Петька смотрел в лицо младшего брата, понимая, что синяк все равно слишком заметен и у учителей непременно возникнут вопросы о его появлении. – Все равно вырастешь и побьёшь его.
– Я не хочу никого бить, – Пашка чувствовал себя трусом, но разве можно признаться в таком брату?
– Тоже аргумент, – Петр пожал ему руку, – извини, брат, пора на работу. Не давай себя в обиду.
Он спешил, но несмотря на это, все-таки повернулся, улыбнулся ему и помахал рукой. Как же Пашка хотел хоть чуть-чуть походить на брата, быть таким же храбрым и смелым. Его вообще никогда не заботил возраст соперника, он ввязывался в драку даже когда противник имел численное превосходство и за эту прыть его всегда уважали. Почему же он оказался таким никчемным и жалким?
Горестно вздохнув собственным мыслям, Пашка поплелся в школу, стараясь не смотреть в лица прохожих, боясь, что те мгновенно поймут, что он проиграл свой поединок и станут обвинять его в этом, хотя единственное чувство, что он сейчас вызывал, так это интерес и жалость. Он еще не знал, что шрамы украшают мужчину, а плохие мальчики нравятся девочкам, куда больше хороших.