На месте сгоревшей часовни стоял только пепел и черная земля, выжженная, словно угольная яма. Бревна, что раньше были срубом, лежали в сторонке обугленными корягами. Сквозь едкий запах золы пробивался аромат молодой травы — весна шла полным ходом, не жалея и того, что осталось после пожара.
Только одна вещь не сдалась пламени. Металлическая икона, та самая, что висела над входной дверью, лежала прямо в углублении пепелища. Почерневшая по краям, но не оплавившаяся, не согнувшаяся, она осталась цела. Вырезанная надпись на её нижней кромке всё ещё читалась:
«Живы буде, и обрыщите здравие места сия»
И с обратной стороны уже выцарапано кем то совсем недавно:
«Не буди мертвого, коль не готов идти с ним до конца»
Отец Николай, стоя по колено в золе, поднял её с земли и перекрестился. Пепел прилип к его рясе, ладони дрожали.
Волков стоял чуть в стороне. Он курил, глядя на тлеющие угли, будто пытаясь разглядеть в них смысл всего произошедшего. Его лицо за последнюю неделю изменилось: стало более угловатым, обветренным, в глазах застыла смесь усталости и злости.
— Семь дней назад, — проговорил он, не глядя на батюшку. — День рождения у меня был. Сидел один в кабинете с сухим пайком и даже не сходил за водкой... Тогда я ещё думал, что хуже уже не станет.
— А стало, — тихо отозвался Николай. Он подошёл ближе, держа икону в руках как младенца. — И это, пожалуй, только начало.
— Ты собирался что-то рассказать. Про тех немцев, что всё это затеяли?
Священник присел на угол обгорелой балки. Лицо его было тенью, морщины на лбу будто врезались навечно. Он медленно кивнул.
— Они были не просто звери. Фанатики. Животные — да и то чище. Когда в лагерях была неразбериха, их по ошибке отправили к политическим. Не туда. А может, и не по ошибке. Может, кто-то сверху захотел, чтоб они подольше пострадали.
— Но сбежали, — бросил Волков.
— Да. Но перед тем как их поймали... они изнасиловали и убили девочку, Ксению. Растянули её кишки по полу, вырезали на теле знаки. Потом добрались и до семьи священника который там жил. Жену убили. Соседку. А на спине мальчика ножом... вырезали свастику.
Батюшка опустил голову.
— Он остался жив. Но с тех пор, день за днём, всё больше уходил в себя. В церковь, в книги, в молитвы. Потом... он взял имя. Николай. Стал тем, кем я был. Но уже другим. Не смиренным. А сломленным. Я видел, как он учился, как ездил в дальние монастыри, в закрытые приходы. А потом — к старообрядцам, к тем, кто считал себя последним щитом против тьмы.
— Ты хочешь сказать... — Волков сглотнул. — Что это он всё начал?
— Я не знаю. Я только знаю, что сам виноват. Я проклял тех немцев. Проклял душой и молитвой. Кричал, чтобы их души не приняли ни ад, ни рай. И, может, Господь услышал. А может, кто-то другой.
Ветер качнул тонкий сосновый ствол. Пепел заклубился, понёсся по траве.
— Теперь мы должны закончить. — Николай поднялся, икона была у него в руках. — В болоте, что за деревней, есть гнездо. Туда унесли тело одного из них, ещё тогда. Душа — как пёс: тянется к останкам. Там они и прячутся. Только гнездо то сокрыто. Его не видно. Ни сверху, ни с земли. Только честный увидит. Чей ум не омрачил грех.
— И как ты это определишь? — спросил Волков.
Николай повернулся к нему и устало улыбнулся:
— Если мы свернём не туда — просто ничего не найдём. А если найдём — значит, один из нас чист.
Волков скривился, глядя в пепел:
— Чистых в этой стране не осталось. Только те, кто лучше других прячет грязь.
— Бывает. Но Бог видит не лицо, а сердце. Поехали. Пока солнце ещё не село.
Они сели в машину. Старая "Волга" с белым корпусом и ржавыми порогами чихнула и тронулась по просёлочной дороге. Пыль взлетела за колёсами. Впереди лежал путь через лес, мимо кривых деревьев, через то самое болото, где всё началось — и где, возможно, всё должно было закончиться.
В салоне пахло опаленым железом и ладаном. Иконка лежала на коленях у батюшки. Волков крутил руль, молча глядя вперёд.
— Если не вернёмся, — проговорил Николай, — знай, я не боюсь. Только одного боюсь — что это ещё не конец. А только шаг на чужую тропу.
— Тогда не сбивайся, батюшка. Веди, — тихо ответил Волков.
Машина исчезла за поворотом, и ветер снова поднял пепел с места, где когда-то стояла святая часовня.
***********************
Машина, припаркованная у самой кромки реки, выглядела нелепо среди дикой, торжествующей природы. Старенькая «Волга», белёсая, с облупленным капотом и ржавчиной вдоль порогов, словно замерла в нерешительности перед той чертой, за которой заканчивалась цивилизация. Река расползлась широко — половодье не щадило берегов. В мутной воде перекатывались обломки досок, клочья корней, а кое-где между коряг всплывали страшные очертания — доски с железными гвоздями, отгнившие крышки, и то, что раньше было гробами. На одном из таких кусков покоилось то ли бедро, то ли голень, белеющая из-под лоскутов разложившейся ткани. Запах стоял вязкий — вода, тина, гниль и что-то ещё, что нельзя было объяснить обычной мертвечиной.
— Переходить надо здесь, — хрипло сказал батюшка Николай, поправляя рясу и приподнимая полы, чтобы не волочились по воде.
Волков промолчал. Он посмотрел на реку, затем на батюшку, и сжал челюсть. Обернулся на машину.
— Вернёмся… если вернёмся, тут и найдём её.
— Не думай об этом, — тихо отозвался Николай. — Сначала путь, а уж потом — сомнения.
Они пошли вброд. Ледяная вода сразу оказалась по колено. Под ногами — ил, кости, коряги. Волков шёл чуть впереди, помогая батюшке держаться. Один раз тот оступился — и схватился за плечо Волкова, выронив из рук икону, но Волков успел поймать её, прижал к груди, даже не понимая, зачем это сделал. Просто… так надо было.
На другом берегу, когда вылезли, стояли молча. Пар поднимался от промокшей одежды. На ногах — комья грязи. Тяжело дыша, они сбросили одежду и отдышались.
Тайга стояла перед ними стена к стене. Густой подлесок, черневшие сосны, редкий свет сквозь сумрак наступающего вечера. Ветви скрипели, как кости в старом гробу. Где-то впереди завывал ветер, и будто в нём слышались обрывки слов… или это казалось?
— Там болото, — указал Николай. — Часа два хода, если не заблудимся.
— А если заблудимся?
— Тогда костёр, молитва и терпение. Бог укажет.
Волков хмыкнул. Но не возразил.
Чуть просохнув они шли дальше молча. Через два часа — вымотанные, покрытые болотной ряской, комарами, сыростью — вышли к кромке очередной трясины. Дальше идти не было смысла: ночь опускалась стремительно. В сыром воздухе дрожали силуэты камыша, и казалось — между ними кто-то ходит, мелькает. Но это был ветер. Или опять казалось.
Костёр Волков развёл уверенно. Сухие камышовые пухляки, береста с ели, старая кора с поваленного пня — и через минуту в центре прогалины плясало неровное пламя. Тепло быстро отогнало озноб, поднявшийся после брода. Николай сел напротив, и долго ничего не говорил.
— Не думал, — наконец сказал Волков, разминая ладони над огнём, — что мне когда-то придётся искать логово нечисти посреди русской тайги. Да ещё с попом в напарниках.
Николай улыбнулся краешком губ.
— А мне — что я доживу до тех времён, когда снова придётся брать в руки икону не ради обряда… а как оружие.
— Думаешь, найдём это логово?
— Если ты чист душой — увидим. Если я — не увидим. Всё просто.
— А если оба грязные?
— Тогда нас примут по-другому. Не как гостей… а как еду.
Повисло молчание. Пламя потрескивало. Где-то вдали хрустнула ветка. Волков потянулся к сигаретам, но передумал. Вытянул из кармана флягу, сделал глоток, и протянул её отцу Николаю.
— Не согрешишь?
Тот взял. Отхлебнул. Потом вытер губы.
— Лучше с тобой сейчас разделю, чем один, как проклятый, в болоте сгинуть. Хоть слово человеческое услышал.
Волков усмехнулся.
— У меня неделю назад день рождения был. Сидел один, в кабинете, с этим самым пайком. Сухари грыз. Думаю — что же заставило егеря убить столько сельчан. Ну не было за ним припадков раньше. А тут видишь как даже Артур Борисович на тебя наговаривает мол гипноз. Внушение, они здесь землю хотят поделить в частные руки окончательно, а для этого должен быть веский повод. Вот и выдумывают.
— А стало, как то по новому у тебя сейчас в голове? — повторил Николай его же слова.
— Ты знаешь, батюшка… Я не очень-то в бога верил. Да и сейчас не скажу, что верю. Но когда эти… твари. Когда Валю застрелили. Когда детей по деревне стали находить… Я подумал — что-то мы потеряли. Как будто раньше был закон, хоть какой-то. А теперь остались только звери. В людях, и не в людях.
— Закон ушёл тогда, когда человек перестал бояться души. Не Бога — души. Ты убить можешь, — сказал батюшка тихо. — Но если веришь, что душа существует, ты знаешь, что после смерти тебе её встретить придется и ответ держать. А когда душа — просто сказка, то и законы — бумажка.
Они замолкли. Волков всмотрелся в пламя. Костёр отражался в его глазах. Николай снова обнял икону и что-то беззвучно шептал.
А потом оба замерли. Где-то далеко, со стороны болота, раздался плеск. Один раз. Второй. Третий. Как будто кто-то босиком пробирался по воде.
Николай не поднимал головы. Только сказал:
— Не гаси костёр. До рассвета ещё три часа. И если что — стреляй первым. Без вопросов. Кто бы то ни был.
Волков положил руку на кобуру. И глянул в темноту. За огненным кругом, что давал им свет, начиналась бездна. И в ней кто-то уже дышал.
*********************
Костёр уже начал оседать. Пламя стало ниже, но жар всё ещё держался. Волков, полусидя на рюкзаке, разминал пальцы, чувствуя, как на подушечках кожи проступает напряжение — будто само тело готовилось к чему-то, что не объяснить словами. Батюшка Николай тихо читал про себя молитву, глядя на огонь, как на единственный свет в этом обступающем со всех сторон мраке.
Вдруг... воздух сгустился. Волков вздрогнул — как будто давление упало. Треск в лесу. Камыш шелестнул не так, как обычно. Звук неестественно глухой, заторможенный, словно весь мир на секунду провалился в воду.
И из темноты, сначала медленно, будто пробираясь сквозь густую патоку, вышел он.
Егорыч.
Шагал тихо, тяжело, с характерной неуклюжестью мертвеца. Но глаза... глаза были живые. Не совсем — но не те мутные стекляшки, что у прочих одержимых. Он остановился в просвете света от костра, весь в грязи, с кровавыми пятнами на груди, а на лице — тень былого человека. Покойник. Но... разумный.
Волков рывком поднял пистолет, но Николай перехватил его за запястье:
— Подожди. Он... не злостной. Смотри на глаза.
— Батюшка, он же мёртв!
— И всё же пусть говорит.
Егорыч опустил руки, показывая, что не намерен нападать.
— Спокойно, мужики, — прохрипел он. Голос был рваный, будто по сухому горлу. — Я такой же, как вы... почти. Меня нет. Но я ещё здесь. В разуме. Пока.
— Как?.. — начал было Волков.
— Меня держит то, что не завершено. Слово невысказанное, дело недоделанное. Я видел то, чего вам и вообразить нельзя. Там, впереди, за этим болотом, под землёй — гнездо ужаса. Логово бесовское.
Николай склонил голову:
— Рассказывай. Нам нужно всё знать.
Егорыч опустился на корточки, с трудом сгибая суставы. Кожа на лице натянута, щёки впали, но в глазах — боль и терпение.
— Под болотом огромная пустота. В центре — зал. Прямо в чреве земли. Там трое. Те самые. Немцы. СС-овцы. Они... сидят на тронах из человеческих черепов. На костях тех, кого они мучили. Молятся не Богу. Шепчут на каком-то проклятом языке. И шёпот их слышен во снах. Они не живы. Они как я... духи, бесплотные. Только не в покое. Они не ушли. Поп, старый... проклял их. Хотел, чтоб они вечно мучились. А вышло — нас мучают.
— Так они не умерли? — хрипло спросил Волков.
— Умерли. Но души — нет. Застряли. Ни в рай, ни в ад. Понимаешь?.. Мы проклинаем, чтобы отомстить. А надо — чтобы отпустить. Упокоить. Тогда они предстанут перед судом Божьим, и их уже там настигнет кара. А тут они... просто задержались. И теперь рвут всё живое вокруг, чтоб к себе утащить. Им боль нужна. Как воздух. Им страдание — как пища.
Николай перекрестился.
— Я виноват, — прошептал он. — Я. Я читал проклятия. Я звал небесный гнев. Я не думал, что это так... останется.
Егорыч кивнул, достал из-за пояса гильзу. Она блестела медью в огне.
— Это — от того самого ружья. Красноармейца. Им одного из тех троих добили. Эта гильза — ключ. Не символически. По-настоящему. Держи её в руке. Чем теплее станет — тем ближе к месту. Могильник, где их закопали. Там вход. Туда и надо.
Он протянул гильзу. Волков взял, и тут же почувствовал странную дрожь — будто в пальцах забурлила кровь.
— Иди. Но не с яростью. Не с местью. А с верой. Только так зло сгорит. Если с ненавистью пойдёшь — сам станешь таким же.
Николай встал. Кивнул Егорычу.
— Спасибо, сын мой. Мы довершим. Обещаю.
— Только поспешите. Я долго здесь не продержусь... уже чувствую. Что-то зовёт. Что-то зовёт из глубины. А я не хочу туда.
Он развернулся и исчез во тьме, как будто растворился в воздухе.
Волков стоял молча, глядя на гильзу в ладони.
— Ну что, батюшка… пойдём? Пока я в этой чертовщине не передумал участвовать.
— Пойдём. Только теперь молись, Волков. Не ради себя. Ради бога.
И костёр треснул поленцем. Как выстрелъ.
*******************
Дождь начался будто понарошку — с тонкого, колкого моросящего шепота, как дыхание болотного духа. Но с каждым шагом по вязкой тропе между кочек и камыша, небеса становились тяжелее, и вдруг небо разверзлось — дождь хлестанул по ним, по их измученным спинам, по лицам, по выцветшей рясе батюшки и грязному кителю Волкова.
Шли они молча. Летали стрекозы — голубые, зелёные, бронзовые — как стеклянные игрушки, замерзшие в воздухе, прежде чем резко метнуться в сторону. Лягушки квакали, будто вели беседу на языке понятном только водяному, прыгали с кувшинки на кувшинку, разгоняя мелкую рябь.
Батюшка Николай, весь промокший, шагнул не туда. Плеск — и его черная фигура ушла в омут, в липкую тину с бурым мхом и водорослями. Головастики шарахнулись от него, зарываясь в ил. Он захлебнулся, ругнулся как человек не богу пренадлежащий, а не как служитель церкви, забороздил руками по топкому краю, выкарабкался.
Волков, стоя по щиколотку в воде, протянул руку. Тот молча ухватился, тяжело дыша, ряса липла к нему как саван.
Сели у кочки, под одним из редких ельников. Дождь утихал, снова начинал. Гильза в кармане Волкова будто жила своей жизнью — теплилась, как уголёк.
— Батюшка... — хрипло сказал Волков, выжимая фуражку. — Вот скажи мне... если ты столько лет носишь в себе вот это всё — ненависть, проклятия, — чего ж ты вообще пошёл в священники? Ты ж не прощать пришёл, а наоборот — мстить. Я прав?
Николай молчал. Потом снял рясу. Потом и подрясник. Оставшись в одной линялой нательной рубахе и мокрых брючинах, сел на камень. Серебряный крест на груди блеснул.
— Вот почему, — сказал он и повернулся спиной.
На спине у него был шрам. Жуткий, закрученный, как изломанный корень дерева. Но всё равно в нём угадывалась прежняя форма. Волков выругался тихо:
— Свастика.
— Мне было пять, — медленно произнёс Николай. — Отец всё ещё верил, что молитвой можно остановить зверя. Он молился, когда вбежали те. Не добили меня... хотели, чтоб я видел, как маму... как Ксюшу... И я видел. Каждый миг. Каждый звук. Я молился…
Он замолчал, глядя куда-то в бурые заросли. Дождь снова моросил — мягко, холодно. Волков смотрел в землю.
— И ты решил, что бог тебя не услышал?
— Наоборот. Я решил, что бог мне дал меч. Слово его — как огонь. Только я не понял, что не мне его нести. Я не пастырь, я каратель. Хотел, чтоб их души не нашли покоя. А теперь? Теперь — болото кишит мертвецами. Души мёртвых тянут живых в трясину. Ты видел сам.
Волков сжал гильзу. Она была уже горячей. Пальцы слиплись от пота, мокрые, но металл жёг ладонь.
— Пошли, — глухо сказал он. — Если всё так, как ты говоришь, то грех наш общий. Люди живут и думают что каждого не коснется. Вообще все кого знаю рассуждают что будут жить вечно. А вместо того в храм бы сходили, раз бы хоть помолились. Дело доброе сделали для кого, ну хоть для близкого.
— Грех всегда общий, сын мой, а смерть у каждого своя, страшно даже не столько умереть, сколько умирать в целом… — буркнул батюшка и натянул на себя мокрую рясу. — Только не всякий осознаёт, когда наступает его часть пути. Последняя, если вообще повезет и эта часть будет. Многие вот так вот на месте ровном, раз и нету. Так что все откладывают жизнь добром, все потом, щас мол денег много возьму, заработаю, украду, убью, а потом расплачусь с богом в храм пожертвую или бедным раздам…а оно так не работает, оно так всех к такому вот болоту ведет… что при жизни, что после.
Шли дальше. Болото хлюпало под ногами. В небе вспыхнула редкая полоска света между облаками, но погасла быстро. Ветер поднялся, и волокнистые клочья камыша метались по воздуху, как бледные фантомы.
Гильза в руке Волкова стала невыносимо горячей. Он остановился, согнулся, вжал её в ладонь — и вдруг почувствовал... под ногами пустоту.
Провал, как будто земля уходила вглубь под подошвой.
— Здесь... — прошептал он.
Батюшка кивнул. Встал рядом. Смотрел вниз, на мягкий, податливый мох.
— Прямо под нами.
— Это и есть вход?
— Это и есть дно, — сказал батюшка. — А под ним — то, что мы зовём адом, не понимая, что он может начинаться уже на этой земле.
Тайга замерла. Никакой птицы, никакого комара. Только дождь, будто кто-то проливал воду сверху — по умыслу, не по случаю.
Они встали рядом. И как будто слышали... что-то снизу. Стон, шорох. Или сердце. Или... голос. Но пока — ещё не громкий. Ещё — терпимый.
Пока.
***********************
Трясина, будто затаившаяся всё это время, дождалась нужного момента — и схлопнулась под ними без предупреждения. Мгновение — и их ноги скользнули в пустоту. Оба рухнули вниз, как в чёрный колодец, где корневища били по лицу, хлестали по плечам, царапали кожу, оставляя грязные, рваные следы. Падение длилось, казалось, вечность — и только когда они врезались в рыхлую, мягкую массу, их тела затормозили, гулко и вязко.
Гнилая плоть. Запах был нестерпим. Волков поднялся первым, подавляя рвотный спазм. Батюшка, захрипев, оттер с лица мох, смешанный с мехом и слизью. Под ними лежало месиво: растерзанные останки косуль, зайцев, туша лося с выбитым глазом, заросшая серым грибом. Всё мертвое. И всё будто недавно принесённое.
— Господи помилуй... — прохрипел Николай.
— Это у них ковёр из приветствий? — выдавил Волков, вытаскивая из нагрудного кармана карманный фонарь. Свет резанул тьму, обнажив влажные стены пещеры — живые, дышащие, покрытые чем-то похожим на слизь и налёт седого лишайника. Воздух был тёплым, густым и пах железом, как в операционной.
— Не кури, — сказал батюшка, заметив, как Волков машинально потянулся к пачке.
— И не собирался, — соврал тот.
Они пошли дальше — по коридору, заворачивающему вниз по спирали. Шаги отдавались глухо, будто земля под ногами была не утоптанным камнем, а чем-то более мягким… и вязким.
Волков остановился первым. Фонарик выхватил из темноты гигантскую полость, в центре которой возвышался он — монолит. Высокий, абсолютно чёрный, словно вбирающий в себя свет, а не отражающий его. Гранит? Базальт? Нет. Ни один материал на земле не имел такой совершенной формы. Ни сколов, ни шероховатостей. Только гравировка. Мелкие, чёткие узоры, уходящие в бесконечность, в геометрии которых глаз терялся — словно их рисовали не люди.
Волков поднёс свет ближе — но тот потускнел.
— Ты видишь?.. — прошептал он. — Он как будто живой.
Николай не ответил сразу. Он стоял, вцепившись пальцами в крест на груди. Лицо его застыло, как у статуи — не испуг, не восторг, а тишина.
— Это оно... — тихо сказал он. — Я не знаю, как, но это он. Это то, о чём говорили. Вот что ищут эти сволочи из “Сегеды”. Думают наверное — артефакт, технология, древнее знание. А это... совсем иное. Мне казалось они бредят.
— Что ты имеешь в виду?
— Это дверь, — глухо вымолвил батюшка. — Только не для тел. Для душ.
Волков невольно шагнул назад. Губы пересохли. Он чувствовал, как от поверхности монолита словно волнами идёт тепло — не обжигающее, а манящее. Не звук, не свет — зов. Просьба. Дотронься. Пойми.
— Слушай, Николай, — выдавил Волков, — скажи мне только одно. Ты веришь, что мы найдем правду? Или ты, как и я, просто хочешь узнать, чем всё это кончится?
— Я давно не верю в финалы, — ответил батюшка. — Но знаю: если зло не уходит — оно ждёт. Его надо выжечь. До корня.
Они стояли напротив монолита. Пульсация в воздухе становилась ощутимой. Гильза в кулаке Волкова вновь нагревалась. Значит — вход близко. Значит, они всё правильно сделали.
И вот тогда — впервые с того как они вошли — монолит издал звук. Не громкий, не зловещий. А скорее как протяжный вздох скалы. Или эхо памяти. Где-то под ним — или внутри — зашевелилось нечто.
Николай прошептал:
— Они знают, что мы здесь.
— Ну и хрен с ними, — ответил Волков. — Пусть знают. Мы ведь не к чаю пришли с конфетами, а мочить их будем.
Он сделал шаг вперёд — и земля под ним дрогнула. Где-то в глубине снова послышался глухой, тянущий стон, как будто кто-то старый и злой шевельнулся в своей вечной постели.
Подземелье встретило их дыханием гнили и древней ненависти.
*********************
Тоннель всё сужался, стены по бокам покрывались влажной слизью, оседая мутной каплей на землю. Воздух становился тяжелее, насыщенный странным запахом — смесь плесени, железа и чего-то древнего, словно этот запах лежал здесь веками, ждал. Шли долго, в полной тишине, нарушаемой только хлюпаньем шагов по каменной жиже.
И вот впереди, за углом, словно свет под водной гладью, забрезжил слабый голубой отблеск. Они вышли в пещеру — перед ними раскинулась подземная река. Вода была тёмная, но пронизана светящейся взвесью — как планктон, как крошечные живые искры, колеблющиеся в глубине, словно дышали. Волков замер.
— Ты это видишь? — тихо спросил он.
— Вижу, — отозвался Николай, стоя по колено в сиянии. — Здесь... не только смерть. Здесь будто сама плоть мира жива.
Они прошли вдоль реки, осторожно, будто боялись разбудить что-то в её глубинах. Дальше — новый зал. В нём стоял ещё один монолит, больше прежнего. Поверхность его сияла влажным глянцем, узоры были глубже, словно в них прятались символы, которых не было видно с первого взгляда. Он гудел.
— Господи... — пробормотал Волков.
— Не зови Его сюда, — мрачно ответил Николай. — Мы слишком близко к аду.
И тогда они вышли к следующему залу. Там, у стены, словно уснув, сидел мертвец. Скелет в потрёпанной, полусгнившей форме. На носу очки — стекло лопнуло, но держались. Рядом — сумка, старая кожаная, советская. Николай осторожно опустился на колени и приоткрыл клапан. Бумаги. Инструменты. Записка, жёлтая, хрупкая.
Волков зажёг фонарь, направил свет. Николай медленно читал вслух:
«21 августа 1958 года.
Мы спустились глубже, чем планировали. Трое пропали, один в бреду. Камни... эти чёрные монолиты, они не просто порода. Они... дышат. Я видел, как дохлая крыса, что принесла её кошка, осталась рядом с монолитом. Через два дня у неё стали шевелиться лапы.
Она точно была мертва. Мясо — гнилое, шерсть лезет. Но она встала. Не как зверь. Как... кукла. Тело ходило. И звуков не издавало. Потом упало. Потом снова встало. Она... изменилась. Как будто плоть нашла новую жизнь. Но не свою.
Я не смогу выбраться. Я слышу шаги. Воды нет. Молю, чтобы это письмо нашли и поняли: эти камни нельзя выносить. Ни один из них. Они зовут.
Простите.»
Наступила тишина. Волков выдохнул. Он отпрянул от сумки, будто в ней шевельнулась змея.
— Что это за место, батюшка?
— Преисподняя. Только не как в книгах. А как она есть — под ногами. Ближе, чем думаем.
— Мы их найдём, этих чертовых демонов?
— Если Бог позволит. Или если дьявол отпустит.
Вода за их спиной продолжала пульсировать светом. Где-то далеко внизу слышался ровный гул — будто пульс земли.
*************************
Зал был огромный, будто вытесанный из земных недр молотом какого-то исполинского демона. Стены были черны, как уголь, с пронизанными трещинами, из которых сочился тусклый алый свет. В центре возвышался трон. Он был сложен не из камня — из человеческих черепов, аккуратно уложенных, как кладка, с вкраплениями костей и лопаток. Некоторые черепа были свежими, с остатками волос, другие почернели от времени. Всё это держалось каким-то неестественным образом — будто склеено плотью самой смерти.
Рядом стояли два массивных сундука. Волков подошёл к первому, дёрнул за скобу, крышка скрипнула. Пусто. Только гниль да слой пыли.
Второй. Николай аккуратно приоткрыл его, держа в другой руке икону. Запах ударил в лицо — резкий, сладкий, как будто мясо гнило с вкраплением благовоний. Под крышкой, сложенные как капуста в бочку, лежали головы. Женские, мужские. С закрытыми глазами. Некоторые ещё с запёкшейся кровью. Один череп был с залепленными серебром губами. Мёртвые, но не упокойные.
— Господи... — выдохнул Волков, и лицо его стало пепельным. — Кто мог...
Они не договорили. Где-то из глубины пещер раздался грохот . Потом — низкое пение. Слова — на немецком, картавые, холодные, будто змеи ползли по языку. Волков мигом погасил фонарь. Николай потянул его за локоть, и они спрятались в нишу между валунами, заваленную старыми костями.
Из тьмы вошли они. Трое мертвецов, держались прямо, шаг уверенный. На них была военная форма СС, чёрная, сверкающая в полутьме, но покрытая зловонной слизью. Один нёс на плече живую девушку — та дергалась, стонала, руки связаны ржавой проволокой. Второй держал факел, пламя в котором не давало тепла. Третий, с белесыми бровями, гладил своё оружие — тесак, весь в крови.
— Сегодня у нас гостья, — ухмыльнулся тот, что нёс её. — Eine gute, schöne Schweinefrau. Будет подарок для фюрера, не так ли?
— Пусть он смотрит, — сказал белобрысый, — пусть из самого ада порадуется. Мы продолжаем очищение. Мы — вечные.
Удар. Голова девушки катится по полу, кровь — в чёрную лужу. Плоть трепещет, потом замирает. Один из мертвецов поднимает голову, швыряет к остальным в сундук, ухмыляется.
— Всё возвращается. Как и должно. Wir sind Gottes Sturm.
И тут белобрысый замер, медленно поворачивая голову.
— Ich rieche das Leben... — произнёс он. — Я чую живых.
Волков вжался в стену, но уже было поздно. Один мертвец подался вперёд, обнюхивая воздух.
— Вон они, — прохрипел он.
Волков и Николай выскочили из укрытия. Волков открыл огонь. Раз, два, три — пули били мертвецов в грудь, шею, голову. Тела дёргались — но не падали. Один из мертвецов схватил Волкова за грудь и поднял его, словно котёнка.
Николай с криком бросился вперёд, вытягивая икону:
— Отступи, тварь! Свет Христов да сожжёт тебя!
Словно раскат грома пронёсся по залу. Икона вспыхнула в тусклом свете монолита. Мертвец, коснувшись её, закричал — рот его растянулся до ушей, глаза лопнули. Всё тело мгновенно иссохло и рассыпалось прахом, будто его впитала сама земля.
— Один ушёл! — крикнул Волков.
— Вон он! — Николай указал на убегающего второго. Тот исчез в тоннеле.
Остался третий — тот, что с тесаками. Он взревел и бросился вперёд. Николай упал, ряса сбилась на бок. Волков с матом прыгнул на мертвеца сзади, вбивая в него приклад, но тот не чувствовал боли. Ревел, как медведь. Волков в ярости ударил его ногой, а Николай, хрипя, поднялся и снова, изо всей силы, ударил иконой по затылку чудовища.
Свет. Вспышка в воздухе. Крик — не человеческий, не звериный… нечто потустороннее. Тело мертвеца содрогнулось и, в следующую секунду, развалилось на куски. Лишь череп остался цел — но с пустыми глазницами, в которых теперь плавало что-то белое и дрожало, как личинки.
Они стояли в тишине. Волков дрожал. Николай тяжело дышал, прислонившись к стене. Ладони его были в крови.
— Это было… — начал Волков, но не нашёл слов.
— Не демоны, — выговорил батюшка. — Люди, которые отказались умереть. Которые сами себя прокляли… и теперь жрут всё вокруг.
— А если они не всё?
— Не всё, — медленно сказал Николай. — Ещё один остался. И он, чую, скоро вернётся.
ЭПИЛОГ:
Глухой стук раздавался с улицы: то ли ветер гонял мусорные баки, то ли пьяный охранник снова уронил автомат. Артур Борисович не услышал. Он сидел, откинувшись в кожаном кресле, широко раскинув ноги. Жирный живот топорщил тонкую шёлковую рубашку цвета рыжего золота. Галстук был ослаблен, ворот расстёгнут, в носу виднелась седая ноздревая щетина. На груди — слипшаяся крошка от пирожного, что он жевал вперемешку с рюмкой виски.
По полу тянулся тяжёлый ковёр с восточным узором. На мраморном столике — серебряное ведро со льдом, из него торчала недопитая бутылка Chivas Regal. Тут же — костяная пепельница с окурками, тарелка с обглоданными креветками, румяными как труп после парилки, и располовиненный лимон с засохшим краем.
— Ну ты и кабан… — сказала блондинка, лениво потягиваясь, всё ещё лежа на диване, прикрывшись только пледом.
Она была молода, пластична, с огромными скучными глазами и телом, созданным для ночных саун. Артур хрюкнул и, не отрывая взгляда от тарелки, запустил в неё свою тяжёлую руку. Она не сопротивлялась, только хихикнула, повертела плечами и вытянула шею, как кошка, к щеке мэра.
— Давай потом, Ань, еще разок. — сказал он, уставший, тяжёлый, как бетонная плита. — Сейчас новости будут.
Она не спорила. Он платил — значит, командует.
По стене, обрамлённой гипсовыми барельефами с позолотой, висел плоский телевизор «Panasonic». Один из первых. Стоил, как квартира, но Артур Борисович купил его когда мэрией рулил как хотел, а областью тряс как мешком с картошкой, до внимания властей сверху. Договоры, откаты, лицензии на вырубку, и вот он — с экраном, на который в ту пору собирались друзья, как на богослужение.
Экран дрогнул, и на нём появилась женщина в строгом чёрном пиджаке с микрофоном в руках. За её спиной — колонны здания администрации. Видно было, как ветер треплет ей волосы, а сзади суетятся операторы.
— Добрый вечер, уважаемые телезрители. В эфире региональный выпуск программы «События дня». И начнём мы с трагических новостей, пришедших из таёжного района, что неподалёку от шахтерского посёлка Ясные Ключи и города Кирзаводск.
Артур вскинулся. На секунду его взгляд прояснился. Он приподнялся, втянул воздух сквозь зубы, прихлопнул рукой подлокотник. Девица замерла, прижавшись к нему бедром.
— Опять ты таёжная хрень... — пробормотал он.
На экране показали смену кадров. Теперь камера вела съёмку у входа в шахту. За спиной ведущей — забор с ржавыми решётками, покосившийся знак с надписью "Опасная зона. Проход запрещён".
— Напомним, в этом районе ведёт разработки корпорация «Сегеда», — продолжала ведущая. — Исследования шли в рамках проекта освоения серебряных приисков. Однако, как стало известно, также были обнаружены уникальные образования — чёрные монолиты, вызывающие интерес у научных институтов.
Картинка дрожала — очевидно, снимали на старую камеру. На заднем фоне мелькали фигуры в касках, о чем то переговаривались. Камера чуть подрагивала, словно от мороза.
— Но всё изменила трагедия. Вчера около девяти вечера трое рабочих, по словам очевидца, были атакованы у одного из транспортных стволов двумя неизвестными. Один из них, предположительно, — Волков Вадим Сергеевич бывший капитан, находящийся в розыске, — сказала женщина с экрана. — Второй — мужчина, которого шахтёры идентифицируют как батюшку Николая, ранее замеченного в событиях вокруг пожара в Никольской церкви.
— Ёб твою мать, — выдохнул Артур, поднимаясь. Пузо нависло над поясом. Он вдруг начал суетиться — налил себе из рюмки прямо на рубаху, сдул пепел в пепельницу, выругался.
— Что, знакомые? — хихикнула девка, но тут же притихла, потому что он обернулся с таким лицом, будто собирался убить.
На экране — другое лицо. Мальчишеское, вымученное, испуганное. Молодой белобрысый шахтёр, в куртке, испачканной грязью и пылью.
— Мы... мы не сразу поняли, — говорил он. — Подняли сталактитовую бабу, ну... это такая порода, в ней серебро бывает... форма, как женщина плачет... Мы не знали что есть еще кто то рядом... А потом они прыгнули откуда-то — как черти из табакерки. Волков с пистолетом, второй с крестом... они как звери. Кричали, что нельзя трогать… что мы разбудили... Я не понял. Саню и Гришу — прямо там. Всё в крови... Я бежал. Я просто бежал...
— Всё, всё, выключи это, — проговорил Артур, но сам продолжал смотреть. Глаза стали мелкими, затравленными. — Волков… Значит, живой… Сука…Значит так да…
Он зашаркал по комнате, держась за бок. Взял трубку телефона. Набрал номер. Гудки. Гудки.
— Вениамин, ты слышал? Срочно свяжись с ребятами на месторождении. Да, я знаю, что ночь. Плевать. Если Волков там — он нас всех утопит. Надо решать. Нет, не завтра. Сейчас. И чтобы Николаев был в курсе. Если они полезли туда сами — значит, знали что-то.
Пауза. Он слушал. Потом коротко сказал:
— Найдите его. Или готовьте вещи на выход... Желательно куда-то в Африку под кочку прячьтесь в болте там где-нибудь в Амазонке… или лучше на северный полис. Нас эти из Сегеды..
Блондинка молчала. Плед сполз с её плеч. Она вдруг почувствовала, как в комнате стало холодно.
На экране тем временем сменился кадр. Показывали тёмный вход в шахту. Камера отдалялась. Над ним — звёздное небо, чёрное, как сажа. Где-то вдалеке, почти неразличимо, звучал гул. Тонкий, скрежещущий, как будто из глубины самой земли.
Артур стоял, не двигаясь. Челюсть у него дрожала. Свет в комнате вдруг потух.
— Чёрт вас всех побери... — прошептал он. — Вы должны были сдохнуть тогда, в храме…
А экран телевизора всё светился, и свет от него ложился на барельефы, на бутылки, на окровавленную скатерть, на дешёвую кожу дивана, на девку с мёртвыми глазами и жуткой пастью — и будто уже не было разницы, где человек, а где порождение тьмы. Всё слилось.
НАЧАЛО РАССКАЗА ЗДЕСЬ <<< ЖМИ СЮДА