Тот день запомнился мне хрустящим под ногами снегом и особенным зимним светом — холодным, прозрачным, заставляющим щуриться. После уроков мы с девчонками долго копошились у школьного крыльца, надевая варежки и завязывая платки покрепче. Мороз стоял лютый, и дыхание у всех вырывалось белыми клубами, будто мы были маленькими паровозиками.
— Ленка, тебе в какую сторону? — крикнула мне Надька, укутываясь в шерстяной шарф до самых глаз.
— К Ольховому логу, — ответила я, поправляя перекосившийся ранец. — Мама велела не задерживаться, у нас сегодня гости.
Мы разошлись на развилке у старой березы. От школы до дома было километра полтора — мимо покосившихся сараев, через замерзший ручей, где мы летом ловили головастиков, и дальше по проселку, где снег лежал нетронутым белым покрывалом.
Я уже дошла до ручья, осторожно ступая по скользким доскам мостка, когда услышала за спиной шорох. Обернулась — на опушке леса, метрах в двадцати, стояла большая серая собака.
— Ты чья такая? — крикнула я, приглядываясь.
Псина не ответила, только насторожила уши и медленно вильнула хвостом. В деревне все собаки были знакомые — либо дворовые, либо соседские. Эта казалась чужой.
Я пошла дальше, поглядывая через плечо. Собака двинулась следом, аккуратно ступая по моему следу. Ее лапы проваливались в снег глубже, чем мои валенки.
— Что, одиноко? — спросила я, замедляя шаг.
Серая тень приблизилась. Теперь я разглядела желтоватые глаза и плотную шерсть с подпалинами на боках. На шее не было ошейника.
— Давай познакомимся, — протянула я руку, как делала с деревенскими псами.
Она осторожно обнюхала мои пальцы в варежке, потом лизнула. Я рассмеялась — язык оказался шершавым и теплым.
Так мы и пошли — я болтала о школе и предстоящем празднике, а моя новая знакомая иногда поднимала морду и внимательно смотрела на меня, будто действительно слушала.
Когда показался наш дом, я уже вовсю планировала, как уговорю родителей оставить собаку.
— Мама только ругаться будет, что я опоздала, — вздохнула я, подходя к калитке. — Но ты не бойся, я тебя защи...
Не успела договорить. Серая спутница вдруг встала на задние лапы, положив передние мне на плечи. Ее горячее дыхание обожгло щеку, а в глазах, так близко, я увидела что-то дикое, незнакомое.
Дверь с треском распахнулась.
— Лена! — пронзительный крик мамы разрезал воздух.
Что-то сильное схватило меня за шубку и резко дернуло внутрь. Я кубарем покатилась по полу, ударившись плечом о печку. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что с угла отвалилась шкатулка.
— Мам, что ты! — завопила я, пытаясь вскочить. — Ты ее напугала!
Мама стояла бледная, прижимая ко мне коченеющие руки. За окном раздался протяжный звук — не лай, не вой, а что-то среднее, от чего по спине побежали мурашки.
— Это не собака, — прошептала мама. Ее пальцы дрожали на моем плече. — Это волк, доченька.
Я онемела, уставившись на дверь. Там, в щели между косяком и порогом, виднелась полоска серой шерсти.
— Но... он же добрый был... — выдавила я.
Отец, сбежавшийся на шум, уже хватался за ружье.
— Добрых волков не бывает, — проворчал он, щелкая затвором. — Это зимой они к жилью подходят, когда голодно.
Я прильнула к заиндевевшему окну. Мой попутчик стоял посреди двора, подняв морду. Его желтые глаза на секунду встретились с моими, потом он развернулся и исчез в сумерках.
Той ночью я долго ворочалась под одеялом, прислушиваясь к далеким звукам в лесу. А утром, по дороге в школу, нашла на проселке следы — большие, четкие, с растопыренными пальцами. Они шли рядом с моими вчерашними следами валенок почти до самого дома.
Я остановилась, достала из ранца кусок пирога, который мама дала на завтрак, и положила на снег.
— На, — прошептала. — Спасибо, что не съел меня.
Ветер сразу же засыпал крошки снежной пылью. Но мне показалось, что из-за деревьев донеслось тихое-тихое урчание.
С тех пор прошло много зим. Но до сих пор, когда в январе ударяют особенно крепкие морозы, я выхожу на крыльцо нашего старого дома и всматриваюсь в лесную опушку. На всякий случай.
А на краю огорода всегда лежит кусок хлеба — старый деревенский обычай. Для тех, кто зимой бывает особенно голоден. И особенно опасен.