Лето в бабушкиной деревне всегда начиналось одинаково — с густого аромата свежескошенной травы, смешанного с запахом нагретой солнцем смолы на стенах старого сарая. Я выскакивала из ржавых "Жигулей" родителей, едва они останавливались у покосившегося забора, и босиком, не чувствуя колючек, неслась через двор к бабуле, которая неизменно стояла на крыльце, вытирая руки о клетчатый фартук.
— Приехала наша городская птаха! — кричала она, раскрывая объятия, от которых пахло дрожжами, молоком и какой-то особенной, только ей присущей теплотой.
В тот год всё было иначе.
Бабушка встретила меня не на крыльце, а у сарая, откуда доносилось тревожное блеяние.
— Иди сюда, помощница, — она махнула рукой, и я увидела, как за ее спиной копошится овечка Лиза — вся мокрая, с пуповиной, свисающей, как мокрый шнурок. Возле нее лежали два комочка — один уже облизывала мать, второй лежал в стороне, слабо шевеля тонкими ножками.
— Этот что, неживой? — я присела на корточки, протягивая руку к брошенному ягненку.
— Живой, — бабуля вздохнула, поправляя платок. — Да вот беда — не признает его матка. Видишь, как шарахается?
Действительно, стоило малышу сделать шаг к овце, как та отпрыгивала, будто перед ней не собственный детеныш, а что-то чуждое. Ягненок жалобно запищал, и у меня внутри что-то болезненно сжалось.
— Так не пойдет, — бабушка решительно засучила рукава. — Будем выкармливать сами.
Так начались наши с Шустриком — так я назвала ягненка — странные будни. Бабуля приспособила старую бутылку из-под шампанского, натянула на горлышко резиновую соску от детской пустышки, и вот уже я, гордая как пава, шагала к сараю с теплым парным молоком.
— Ты-ы-ы поешь, как де-е-евушка, — я выводила, подражая Алле Пугачевой, чей голос лился из бабушкиного радиоприемника. Шустрик в это время тыкался мокрым носиком в соску, его смешные уши вздрагивали в такт моему пению.
— Ну и голосища! — кричала из огорода бабуля, выдергивая морковку. — Лучше бы помолчала, а то все куры нестись перестанут!
Но я знала — она шутит. По вечерам, когда мы сидели на завалинке, она говорила:
— Петь надо, солнышко. Без песни и трава не растет, и молоко киснет.
Осенью, уезжая в город, я ревела три часа подряд. Шустрик к тому времени уже вовсю грыз сено, но все равно подбегал ко мне, стоило затянуть "Девушку...". Родители клятвенно обещали, что на следующий год я снова увижу своего подопечного, но в душе я боялась — вдруг забудет?
Следующее лето встретило меня запахом свежеиспеченного хлеба и треском дров в печи. Я, четырнадцатилетняя, уже мнившая себя взрослой, томно вышла во двор, где бабуля возилась с корзиной белья.
— А где... — я даже не успела договорить.
Из-за угла сарая вылетел огромный, мощный баран. Его кудрявая шерсть лоснилась на солнце, а в глазах светилось что-то неуловимо знакомое. Я машинально запела:
"Ты поешь..."
И тогда случилось чудо. Барашек — нет, уже взрослый, крепкий баран — замер, навострил уши, а потом рванул ко мне, едва не сбив с ног.
— Да это же... — я упала на колени, обнимая его шею, вдыхая знакомый запах сена и теплой шерсти.
— Шустрик твой, — кивнула бабуля, и в ее глазах блеснули слезинки. — Как услышал машину — так из сарая вырвался, ждал тебя у калитки.
Я прижалась щекой к его морде, и он тихо блеял, будто рассказывал, как скучал. А я пела, пела на весь двор, и бабуля уже не ворчала, а подпевала, вытирая руки о фартук.
Сейчас, спустя годы, когда я приезжаю в деревню (бабуля все так же встречает меня на крыльце), первым делом иду к сараю. Там, среди ягнят, всегда найдется один "отказник" — и мы с бабулей снова достаем старую бутылку, кипятим молоко, а я пою. Тихо, вполголоса:
"Ты поешь..."
И где-то в глубине сарая обязательно отзывается блеянье — это Шустрик, теперь уже старый, мудрый баран, узнает свою песню.
P.S. В прошлом году моя дочь впервые выкормила своего ягненка. Теперь во дворе звучат две песни — моя, чуть охрипшая от времени, и ее, звонкая, как весенний ручей. А бабуля, притворяясь сердитой, кричит из огорода:
— Ну и дуэт! Скоро у нас вся скотина оперу ставить будет!
Но вечером, за чаем, обязательно спросит:
— Ну что, споем завтра нашим подкидышам?
И мы знаем — будем петь. Потому что без песни и трава не растет, и молоко киснет. И никакой ягненок не выживет.