Прежде чем идти к Самохе, я заскочил в гончарню и предупредил отца о том, что скоро ворочусь. Затем нагнал по дороге бабку Купаву с Весняной и помог донести им большую корзину со снадобьями.
В избе у Самохи было сумрачно, душно и как-то не прибрано. В нос с порога ударил тошнотворный запах человеческого пота вперемежку с крепким луковым духом. Вскоре я почуял и еще один отвратительный запах, походящий на вонь гниющего мяса. К нашему ужасу, мы осознали, что источником является увечная нога Самохи. Тот лежал на прежнем месте, закрыв глаза; по лицу его струился пот.
Слада тут же кинулась к нам со слезами, умоляя спасти несчастного. Горяй хмуро взглянул на нас, когда мы вошли, и ничего не сказал. Откуда-то из угла раздавался жалобный девичий плач: то всхлипывали его меньшие сестрицы.
- Пошто эдак закручинились-то, а? – попыталась успокоить их бабка Купава. – Ох… душно у вас… душно… насилу доковыляла я до вас, Слада. Ноги-то уж вовсе не ходят: из дому выбираюсь редко.
- Подсоби, чем сумеешь, родненькая! – роняла слезы отчаявшаяся баба. – Три дня, горемычный, пролежал, токмо хуже ему делается! Что за рана-то у него, в толк взять не могу! Ох, беда… померла наша Ведана, нынче и спасения ждать неоткуда… погляди ты на него, Купава! Авось, чего присоветуешь…
- Кхм, кхм… - хмыкнула старуха, бросив взгляд на почерневшую ногу Самохи. – Дело-то неважно. Пошто рана-то загнила? Дурно, коли так…
Слада зажала рот платком и заглушила рыдания.
- Ну ладно. Сейчас глянем, что можно сделать…
Я приметил, что Весняна, молча стоявшая со мной рядом, переменилась в лице. Вестимо, худо ей сделалось от царящего в избе тошнотворного запаха.
- Не пойти ли тебе на двор? – тихо прошептал я ей.
Девка упрямо помотала головой.
- Подай-ка сюда мою корзину, Весняна! – наказала ей бабка Купава.
Покуда та рылась в снадобьях, Горяй не спускал с меня пристального взгляда. Наконец, он недовольно запыхтел и вдруг выпалил:
- А ты пошто явился, а, Велимир? Помнится, ты отца моего обвинял, будто бросил он тебя в лесу! А он вовсе не при чем тута. Морок на него напал, ясно?! Чего тебе глазеть? Ступай отседа!
- Не гони его, Горяй! – вдруг подала голос Весняна. – Велимир корзину нам подсобил донести!
- Ну, донес и ступай! Неча глазеть!
Я сглотнул нарастающий ком в горле. Сынка Самохи я не жаловал за его твердолобость и нахальство, однако ж не по-людски было нынче припоминать старые обиды. Я вздохнул поглубже и проговорил:
- Бабка Ведана мне кое-что про травы сказывала, потому и пришел я. Авось, в чем и пригожусь.
- Чем же ты пригодишься? – усмехнулся Горяй. – Разве ж смыслит чего горшечник в деле знахарском?
- А ну, тихо, сынки! – приказала бабка Купава. – Не ко времени нынче склоки-то разводить! Вот что я молвлю тебе, Слада… дело-то худо: гнить его нога начала… известно мне одно снадобье, коим рану промывать надобно, да обещать ничего не стану… ежели до завтра легче ему не станет, значится, нету ужо спасения…
- Ох! – воскликнула Слада, и зарыдала еще сильнее.
- Погоди покамест слезы лить. Поставь-ка воду, а я сейчас травы нужные выберу… ох… не видать ничего… запали-ка лучину поярче… вот так… сейчас сыщу…
Весняна шагнула ближе к бабке и стала помогать ей отбирать нужные травы из корзины. Я же подошел ближе к Самохе и подивился, насколько он переменился за минувшие дни. На осунувшемся лице его обозначились глубокие морщины, меж бровей залегла страдальческая складка.
- Самоха! – позвал я.
Тот встрепенулся и с трудом приоткрыл глаза.
- Чего… тебе… - прохрипел он.
- Правду молви: что в лесу тогда приключилось? Как ты ногу поранил? Не зверь ли какой на тебя напал? Али, может быть, сам ты в охотничью ловушку угодил?
- От-вя-жись… - еле шевеля губами, отвечал Самоха. – Ска-зывал я… морок на меня на-пал… тем-но в гла-зах стало… потом… в ногу буд-то вгрызся кто… зубами желез-ными… ни-кого рядом не бы-ло… один я был… ни-чего не ведаю…
И он обессиленно замолчал. Холод пробежал у меня по спине, но впасть в раздумья помешала бабка Купава.
- Поди сюда, Велимир! – позвала она. – Гляди, какие травы я толочь стану. Сказывала тебе о них Ведана?
Я оглядел пучки сухих трав, припомнил их названия и кивнул:
- Узнаю их. Помню, с бабкой Веданой толковали о снадобье для исцеления ран. Токмо она завсегда еще заговоры читала, но никому тайных слов не открывала.
Старуха вздохнула:
- Вот и я не знахарка… тут ведь как: окромя самого снадобья, слова особые молвить следует… в этом сила-то тайная… а мы того и не ведаем… ох… ну, делать нечего: обойдемся, чем сумеем…
Она присела к столу и принялась возиться с травами. Весняна примостилась рядышком с бабкой. Я сызнова словил на себе тяжелый взгляд Горяя и сказал:
- Пойду я восвояси. Коли что понадобится, ты, Весняна, прибегай за мной: я в гончарне буду!
Весь день до самого вечера я не находил себе места: неспокойно было на душе. В толк я не мог взять, о каком черном мороке твердил Самоха. Отец, слушая мои домыслы, токмо отмахивался:
- Да бредит горемычный! Ты его не слушай, Велимир! Сколько лет на свете живу, ни о каком мороке в наших лесах не знавал. И охотники деревенские в эдакие дебри забираются, но и то о подобном не сказывали. Бредит Самоха, вот и весь сказ!
- Дак пошто ему было в забвение впадать, отец?! – недоумевал я. – Мужик он здоровый, крепкий. Поди, как сам Лютан! Охотник бывалый. Хвори-то к нему и не липли никакие. Чего вдруг такое приключилось, что аж память отшибло?
Отец всякий раз пожимал плечами и отвечал:
- Да пёс его ведает. Вестимо, как и тебе, не свезло ему: ввалился в яму какую-нибудь, там и ногу повредил.
- Это Самоха-то охотничьей ловушки не приметил? – с сомнением вопрошал я.
- Уймись, Велимир! – сердился отец. – От работы-то не отвлекайся! Гляди, вон, края в кувшине у тебя кривые выходят! Эх… держи ровнее… ровнее… вот эдак…
Я замолкал, но в голове моей думы роились одна диковиннее другой.
Вечером, когда собрались восвояси, отец сказал:
- Слава богам, воротился ты от Лютана в гончарню! Теперь все у нас будет по-прежнему. Авось, и поспеем должное число коробов с товаром изготовить.
- Ты токмо за хмельное не принимайся! – буркнул я. – Не то мне одному-то здесь туго придется.
- Пошто грешишь на меня?! Я, к слову молвить, не от хорошего житья-бытья за бражку принимался! Ведомо тебе, пошто так. До сих пор на сердце у меня тяжким камнем уговор с Лютаном лежит, потому и тоскую.
- Ведаю я, отец! Да токмо дурное дело это… этим не порешишь ничего… с духом собраться надобно!
- А ты чего это поучать меня вздумал?! – разозлился отец. – Разве ж я хоть каплю хмельного во рту держал за минувшие дни?
Я вздохнул:
- Дак в прежние-то годы… дюже туго нам приходилось… я ведь потому у Лютана в работниках и ходил…
- Ты меня виноватым-то не делай! Виноват не я в том, что тяжко мне пришлось. Лютан жизни не давал! Я по своей воле на себя груз этот принял, по своей воле на уговор с Лютаном пошел! А все потому, что вас с матерью жалко было! Разве мог я позволить правду народу открыть?! Да семья бы наша тогда позором умылась, а вас с матерью погнали бы из деревни! Я, я вас от этого уберег! Потому и оступился… в хмельном вздумал отдушину сыскать…
- Проще было Лютана вовсе зашибить! – тихо проговорил я. – Пошто эдак жить в вечном страхе перед ним…
- Зашибить?! – воскликнул отец. – Молвишь, зашибить?! Что ж ты, сынок, предлагаешь грех мне на душу взять? Пойти на душегубство? Мне, честному человеку, богов прогневать, на род свой проклятье их навлечь?! Да как же… чужой кровью умыться и замарать судьбы детей своих?! Ты… ты чего молвишь… я добрую память предков своих эдаким черным делом не ославлю…
- Так я молвил, отец… так просто… не подумавши… не гневись…
Он покачал головой:
- Эх-х, Велимир… «так» он молвил… эдакие вещи лучше вслух не произноси! Накликаешь на себя гнев богов… после худо будет…
Отец ушел домой первым, наказав догонять его. Прибрав в гончарне, я накинул теплую одежу и пошел следом. Мысли о Лютане породили во мне новую волну ненависти и к старейшине, и к его приспешникам.
«Поделом Самохе! – размышлял я. – Что бы в лесу с ним не приключилось, а это ему наказание, ниспосланное богами! Он завсегда ведь меня изводил, завсегда рад был дать пинка, вот и дождался расплаты… пущай теперь мучается!»
Добравшись до ворот родного дома, я внезапно остановился, будто вкопанный. В памяти резко всплыло одно воспоминание, связанное с бабкой Веданой. Я вдруг припомнил, как она сказывала мне:
«А ежели рана у человека дурная – чернеет, испускает зловоние – стало быть, дело худо. То плоть живьем гнить начинает. Тут без багуна душистого* не обойтись. На болотах он у нас растет, во мхах обретается. С ним аккуратнее надобно: ядовит он из себя! Дюже пахуч, пущай и сушеный. На вот, вдохни его дух-то. Он всю черноту-то из раны вытянуть умеет… токмо слова еще особые надобны: как-нибудь научу тебя им…»
Меня будто жаром проняло. И впрямь, как я эдак запамятовал-то?! Ведь бабка Купава ничего про эту траву не сказывала. Вестимо, и в корзине у нее багуна не было! Эх, надобно бы передать ей слова знахарки, мыслил я. Вслух же осадил себя:
- Пошто мне о Самохе-то печалиться?! Поделом ему… довольно я от него за свою жизнь натерпелся! Эх…
Но совесть не позволила мне остаться безучастным. Я припустил к дому Весняны и застал их с бабкой Купавой за вечерей.
- Велимир! – воскликнула обрадованная девка. – Вот и навестил ты нас!
- Да я это… потолковать пришел… я тут припомнил кое-что из рассказов бабки Веданы… трава есть одна… она помочь Самохе может…
Каким-то чудом, но багун сыскался в закромах у старухи.
- И взаправду! – закивала она. – Слыхала я прежде про это средство, да токмо память уже не та… ох, ежели б не ты, Велимир, и не припомнить бы мне о багуне душистом… ох… надобно до Самохи сбираться…
- Пойдешь с нами, Велимир? – с надеждой вопросила Весняна.
- Не… - покачал головой я. – Больно меня там не жалуют. Я токмо лишним там буду. Пошто всем толпиться?
- А может, и взаправду – поди с нами, а, сынок? – воззрилась на меня бабка Купава. – Глядишь, вместе-то скорее скумекаем!
- Ну, добро, - кивнул я. – Вы покамест сбирайтесь, а я к своим забегу.
У Самохи нас встретили со слезами на глазах: худо мужику было. Видать, не спасали его травки бабки Купавы, что она поутру для него изготовила…
Но большей неожиданностью для нас явилось то, что мы застали в избе Лютана. Он восседал за столом с хмурым видом и о чем-то тихо беседовал с Горяем, поглядывая на лежащего Самоху. Увидав нас, старейшина крякнул от удивления и впился в меня подозрительным взглядом:
- А ты чего тут позабыл?
Я сглотнул ком в горле:
- Весняне с бабушкой подсобить пришел.
- Ну-ну… - невесело ухмыльнулся он. – С тебя-то проку, знамо, довольно будет!
Бабка Купава возразила ему:
- Ох, Лютан! Велимир-то нас нынче и всполошил! Траву он одну упомнил целебную, про которую ему Ведана сказывала! Вот, явились мы Самоху спасать… гляжу, совсем ему худо… ох…
- Хм! – старейшина сложил руки на груди. – Что ж… спасайте… но, коли хуже ему станет, ведаю я, с кого спрос будет!
Не подав виду, что меня задели его слова, я стал помогать Весняне раскладывать принесенные травы… руки мои дрожали под пристальным взглядом Лютана, но, к счастью, вскоре он поднялся и вышел вместе с Горяем прочь из избы.
Мы же провозились весьма долго, изготавливая снадобье, и, когда закончили, я поспешил восвояси, а бабка Купава с Весняной еще остались понаблюдать за Самохой.
Спал я в ту ночь дурно, как это часто бывало в последнее время. Меня грызло беспокойство из-за слов Лютана о том, что я буду держать ответ перед ним, ежели его дружку станет хуже. Потому по дороге в гончарню я завернул к Самохе на двор. Там крутился Горяй, и я направился прямиком к нему.
- Не ведаю, чего за эдакой дрянью вы давеча отца исцеляли, но нынче полегчало ему! – сощурился парень. – Я, положа руку на сердце, мыслил, к предкам отец отходит… а тут – впрямь полегчало! Не схватывает его, вроде как, больше.
Он удивленно покачал головой.
- Обождем еще до вечера, - сказал я. – Авось, на поправку дело пойдет…
Когда я в сумерках возвращался из гончарни, то увидал Весняну, хлопочущую по хозяйству у себя на дворе.
- Велимир! – она обрадованно подбежала к воротам. – Мы с бабушкой токмо от Самохи воротились! Оклемался он, полегчало ему! Сказывает, боль в ноге утихла, а чернота-то будто уходит! Рана гнить перестала!
- Слава богам! – выдохнул я. – Уж мне виделось, как Лютан из меня душу выколачивает за дурное лечение!
- Что ты! Все ладно будет! Верую я всем сердцем, что ты спас Самоху! Еще немного – и подымется он! Ох, каков же ты, Велимир…
- Да каков я… обыкновенен!
- Нет! Ежели б не ты, невесть что могло случиться…
- Богов за то возблагодарить надобно: они меня надоумили… чудом каким-то я слова бабки Веданы припомнил…
Я простился с Весняной и пошел восвояси. Минуя двор Самохи, я услыхал, что меня окликнул Горяй. Он сделал мне знак, призывая подойти.
- Отец и впрямь помаленьку очухивается! – сказал парень. – Покамест радоваться не ко времени, однако помереть – не помрет он, кажись. Мать велела, как увижу тебя, поклон отвесить. Однако ж обожду еще, покуда вовсе отцу не полегчает!
- Обожди, - кивнул я.
Мне поклоны Горяя были без надобности. Он же вдруг ухмыльнулся как-то загадочно и проговорил, почесывая затылок:
- А девка-то у бабки Купавы, Веснянка – ничего такова из себя… мелкая все была, неприметная, а тут – гляжу на нее: никак, заневестилась… потому ты с нею все вошкаешься?
Горяй противно осклабился, обнажив крупные зубы, и мне вдруг стало как-то гадко на душе.
- Ни с кем я не вошкаюсь! – бросил, глядя себе под ноги, и пошел прочь, махнув ему на прощание рукой.
Одно меня согревало более всего на свете: что у Лютана теперь язык не повернется макать меня носом в грязь! Не достанется ему эдакой радости… не достанется…
____________________________
Багун душистый, болотник, болотная одурь* - народные названия багульника болотного, рододендрона войлочного (прим. авт.)
Назад или Читать далее (Глава 29. Волнения сердца)
Поддержать автора: dzen.ru/literpiter?donate=true