Время всегда одно и то же — течёт себе и течёт...
...но времена бывают разные, а судьбы порой похожи, как и люди.
— Вас очень хочет видеть Есенин — он только что приехал. А вы знаете, что сейчас произошло? Но это несколько… вольно. Вы не рассердитесь?
Испуганно молчу.
— Не бойтесь, это просто — смешной случай. Я только что вернулся домой, вхожу в гостиную и вижу: на банкетке — посреди комнаты — вы с Лёней, обнявшись.
Я:
— Что-о-о?!
Он, невозмутимо:
— Да, обняв друг друга за плечи и сдвинув головы: Лёнин черный затылок и ваш светлый, кудрявый. Много я видел поэтов — и поэтесс — но всё же, признаться, удивился…
Я:
— Это был Есенин!
— Да, это был Есенин, что я и выяснил, обогнув банкетку. У вас совершенно одинаковые затылки.
— Да, но Есенин в голубой рубашке, а я…
— Этого, признаться, я не разглядел, да из-за волос и рук ничего и видно не было. <...>
Так в лютом январе 1916 года почтенный отец одного из знакомых 23-летней Марины Цветаевой перепутал её с 20-летним Сергеем Есениным. Она с грустью вспоминала об этом в очерке "Нездешний вечер" для парижского журнала "Современные записки" двадцать лет спустя, в 1936-м.
Через пятьдесят лет, в 1966 году, Нина Берберова опубликовала мемуары "Курсив мой" о жизни русских эмигрантов первой волны в Париже и оставила там схожую заметку:
[Мой муж Владислав Ходасевич] однажды сказал мне, что в ранней молодости Марина Ивановна напоминала ему Есенина (и наоборот) цветом волос, цветом лица, даже повадками, даже голосом. <...>
Оба сентябрьскими были, кстати. Марина — москвичка, профессорская дочь, широкоплечая крупная девушка. Сергей — щуплый крестьянский сын с Рязанщины.
Без малого десять лет спустя после "нездешнего вечера", за неделю до наступления 1926 года, Сергей Есенин в нарушение подписки о невыезде из Москвы приехал в Ленинград, поселился в шикарном — VIP, как сказали бы сейчас — пятом номере гостиницы "Интернационал" (бывшей "Англетер"), основательно запил и через три дня кровью написал своему приятелю-чекисту Вольфу Эрлиху стихи:
До свиданья, друг мой, до свиданья.
Милый мой, ты у меня в груди.
Предназначенное расставанье
Обещает встречу впереди.
До свиданья, друг мой, без руки, без слова,
Не грусти и не печаль бровей, —
В этой жизни умирать не ново,
Но и жить, конечно, не новей. <...>
Листок со стихами он вручил адресату, а следующим утром повесился.
Цветаева к тому времени уже четыре года жила за границей — в Берлине, потом в Праге. Родила сына, перебралась с семьёй в Париж. В начале 1926 года, узнав о самоубийстве Есенина, она посвятила покойному стихи:
Брат по песенной беде —
я завидую тебе.
Пусть хоть так она исполнится —
помереть в отдельной комнате! —
скольких лет моих? лет ста?
каждодневная мечта.
Жить (конечно не новей
Смерти!) жилам вопреки.
Для чего-нибудь да есть —
Потолочные крюки. <...>
Очевидно, Цветаева не знала подробностей трагедии. До гостиничной люстры невысокому Есенину было не достать. Он повесился на трубе парового отопления...
...а спустя без малого шестнадцать лет, накануне осени 1941 года, его "сестра по песенной беде", оказавшись без денег в эвакуации, в татарской Елабуге, и получив отказ от Литфонда принять её на работу посудомойкой, повесилась в частном доме, где прожила с сыном всего полторы недели.
Марина Цветаева умерла в отдельной комнате, как мечтала. Её юный сын и пожилая хозяйка дома ушли на работу, муж хозяйки с внуком — на рыбалку. Потолочный крюк, если он и был, не пригодился: хватило гвоздя.
Читать авторские книги, комментировать эксклюзивные публикации, порой вступать в переписку с автором — эти и другие приятные возможности с начала 2025 года получают подписчики аккаунта "Премиум". Стартовый минимум — цена пачки дешёвых сигарет.
Подписывайтесь, потолкуем.
★ "Петербургский Дюма" — название авторской серии историко-приключенческих романов-бестселлеров Дмитрия Миропольского, лауреата Национальной литературной премии "Золотое перо Руси", одного из ведущих авторов крупнейшего российского издательства АСТ, кинотелевизионного сценариста и драматурга.
Иллюстрации из открытых источников.