Я приехала к маме за детскими вещами. Времена нынче не те, чтобы разбрасываться добротными комбинезонами и курточками, а у мамы на антресолях хранился целый клад – моя детская одежда, бережно упакованная в пакеты и перевязанная бечёвкой.
Пока мама возилась на кухне с пирогами – она всегда пекла что-нибудь к моему приезду – я поднялась на табуретку и принялась снимать с антресолей коробки и пакеты.
– Мариш, там справа должна быть синяя коробка с зимними вещами, – крикнула мама из кухни.
Я потянулась к дальней стенке антресолей, нащупала что-то прямоугольное и потянула на себя. Это оказалась не та коробка, а старая мамина деревянная шкатулка для рукоделия. Неловко дёрнув её, я не удержала равновесия, и шкатулка полетела вниз, с грохотом ударившись об пол. Крышка отлетела в сторону, и по полу рассыпались катушки ниток, наперстки, пуговицы и... письма. Пожелтевшие конверты с выцветшими марками.
– Ничего страшного, – отозвалась я на встревоженный мамин голос. – Просто уронила твою шкатулку.
Опустившись на колени, я стала собирать рассыпавшиеся вещицы. Один из конвертов был вскрыт, и из него наполовину высунулся листок. Не знаю, что заставило меня вытащить и развернуть письмо. Может, женское любопытство, а может, интуиция, которая уже подсказывала – в этих строчках кроется что-то важное.
Почерк был незнакомый, размашистый и крупный, явно мужской.
«Дорогая моя Ириша! Всё не могу забыть нашу последнюю встречу. Как наша девочка? Целую тебя и её крепко-крепко. Очень скучаю, жду весточки...»
Дальше я не читала. Внутри что-то оборвалось. «Наша девочка»? У меня закружилась голова. Папа никогда не называл маму Иришей. Только Ирой. Да и почерк – чужой совершенно. И штемпель на конверте... 1986 год. Мне тогда было три года.
Я лихорадочно схватила другие письма. На всех один и тот же обратный адрес: «Петрозаводск, до востребования, Андрею Викторовичу Савельеву».
Кто этот человек? И почему он пишет о «нашей девочке»?
Сердце колотилось где-то в горле, когда я собрала все письма и, зажав их в руке, направилась на кухню. Мама что-то напевала, раскатывая тесто, и не сразу заметила выражение моего лица.
Тайна на кухонном столе
Мама не сразу заметила меня. Она стояла у плиты, помешивая варенье для начинки, напевая что-то из Пугачёвой. Я замерла в дверном проёме, сжимая в руках пожелтевшие конверты. Словно заново рассматривала эту женщину – с седеющими висками, в выцветшем фартуке с ромашками, с руками, покрытыми морщинками. Моя мама. Которую, как мне казалось, я знаю лучше всех на свете.
Наконец она обернулась и улыбка на её лице медленно погасла.
– Марина, что случилось?
Я молча положила письма на кухонный стол. Один конверт упал на чистое тесто, оставив слабый пыльный след.
– Что это? – спросила я, хотя ответ уже крутился в голове противным зудящим комаром.
Мама побледнела. Её руки, только что такие уверенные, замерли над тестом. Капля варенья с деревянной ложки упала на белый пол.
– Где ты их нашла? – голос её звучал глухо, будто из-под воды.
– Случайно. Уронила твою шкатулку для рукоделия, – я прокашлялась, пытаясь выровнять дыхание. – Мам, кто такой Андрей Савельев? И почему он пишет про «нашу девочку»?
Мама медленно опустилась на табуретку, вытерла руки о фартук, оставляя мучные следы. Смотрела не на меня, а куда-то в окно, где качались ветки старой яблони.
– Мариш, я... – она запнулась, а потом резко поднялась и принялась суетливо собирать письма. – Это старая история. Давняя. Не стоит ворошить прошлое.
– Я имею право знать, – мой голос дрожал. – Это ведь про меня, да? Это я – «наша девочка»?
Мама прижала письма к груди, словно защищаясь.
– Всё объясню, – наконец произнесла она. – Но не сейчас.
– Почему не сейчас?! – я почувствовала, как внутри поднимается волна гнева и обиды. – Мне тридцать семь лет! Тридцать семь, мама! Сколько ещё ждать?
– Мне нужно собраться с мыслями, – она покачала головой. – Это непросто... Дай мне время.
– Время? – горько усмехнулась я. – Тебе мало было тридцати семи лет?
Мама вздрогнула, как от пощёчины. По её щекам покатились слёзы, оставляя дорожки на лице, припудренном мукой.
– Прости меня, – прошептала она. – Я думала, что поступаю правильно.
Я развернулась и вышла из кухни, громко хлопнув дверью. Сердце колотилось, в висках стучала кровь. Неужели вся моя жизнь – ложь? Неужели папа – не мой отец? Кто я такая? И что ещё скрывает от меня собственная мать?
Разговор с тетей Ниной
Тётя Нина жила в соседнем районе, в типичной хрущёвке с облупившейся краской на стенах подъезда. Я не предупредила о визите – боялась, что откажет. Позвонила в дверь и переминалась с ноги на ногу, пока за дверью не послышалось шарканье тапочек.
– Мариночка? Вот так сюрприз! – тётя Нина расцвела в улыбке, но, взглянув на моё лицо, нахмурилась. – Что-то случилось?
– Можно войти? Мне нужно поговорить.
В её маленькой кухоньке всегда пахло травяным чаем и сушёными яблоками. Тётя Нина, мамина младшая сестра, заварила чай, достала печенье, но я не притронулась к угощению.
– Тётя Нина, кто мой настоящий отец?
Чашка в её руках дрогнула, несколько капель чая пролились на скатерть.
– Господи, Мариша... С чего ты взяла?
– Я нашла письма. От какого-то Андрея Савельева из Петрозаводска. Он пишет про «нашу девочку».
Тётя Нина поставила чашку и тяжело вздохнула.
– Я всегда говорила Ирке, что правду не спрячешь, – она покачала головой. – Сколько раз ей твердила: «Расскажи девочке, пока маленькая, потом труднее будет». Но она упёрлась – ни в какую.
Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.
– Так это правда? Папа – не мой отец?
Тётя Нина взяла меня за руку.
– Сашка любил тебя, как родную. Для него ты всегда была дочкой, понимаешь? Он души в тебе не чаял.
– Но биологически...
– Андрей был первой маминой любовью, – тихо проговорила тётя. – Познакомились на картошке, когда студентами были. Красивый был, статный. И женатый. Она не знала сначала, потом узнала, да поздно уже было – втюрилась по уши.
Я молча слушала, боясь перебить.
– Когда мама узнала, что беременна, Андрей обещал развестись, но всё тянул. А потом его жена пришла к маме, плакала, говорила, что у неё рак и жить ей недолго. Врала, конечно, но мама поверила. И отпустила его. А тут Сашка нарисовался – давно за мамой ухаживал. Она в положении была, месяца четыре, но фигура стройная – не видно было. Сашка предложил руку и сердце, а она согласилась.
Тётя Нина помолчала, вытирая слезу.
– Так и жили. Андрей объявился, когда тебе годик был. Письма писать начал. Мама, помню, места себе не находила. Сашке правду сказала наконец. Он поначалу страшно обиделся, уйти хотел... А потом решил, что ты – его дочка, и точка. Запретил маме с Андреем видеться.
Я сидела, оглушённая услышанным. Мир вокруг качался, как палуба корабля в шторм.
– А что с ним стало? С этим... Андреем?
Тётя Нина пожала плечами.
– Не знаю точно. Вроде в Петрозаводске так и остался. Жена его тогда не умерла, конечно. Детей у них не было. Мама письма его хранила всю жизнь, только читать перестала.
Разговор на даче
Неделю я не разговаривала с мамой. Не брала трубку, не отвечала на сообщения. А потом она позвонила и сказала: «Приезжай на дачу. Поговорим».
Старенькая «шестёрка» с трудом ползла по разбитой грунтовке. Мамина дача – крохотный участок с таким же крохотным домиком – досталась ей от бабушки. Здесь всегда было тихо. В детстве я любила играть в тени старых яблонь, посаженных ещё дедом.
Мама ждала меня на крыльце. Осунувшаяся, с потухшим взглядом.
– Проходи, – она открыла дверь в домик. – Чайник уже закипел.
Мы сели за старый дощатый стол на веранде. Сквозь открытое окно доносилось жужжание пчёл и стрекот кузнечиков. Над садом плыл медовый запах цветущих лип.
– Я должна была рассказать тебе раньше, – начала мама, глядя в свою чашку с чаем. – Боялась. Сначала думала – маленькая ещё, потом – зачем старые раны ворошить, потом... потом просто привыкла молчать.
Она достала из кармана кофты сложенную фотографию. Протянула мне. На выцветшем снимке – молодой мужчина с густой шевелюрой и очень знакомой улыбкой. Моей улыбкой.
– Познакомились мы в стройотряде, – продолжила мама. – Он был командиром, я – новенькой. Влюбилась сразу. Как голову потеряла. А потом оказалось, что он женат.
Она провела пальцем по краю чашки.
– Говорил, что не любит жену, что брак трещит по швам. Обещал развестись. А я поверила, глупая. Когда узнала, что беременна, испугалась ужасно. Но он обрадовался, сказал, что теперь точно уйдёт от жены.
Мама умолкла, словно собираясь с силами.
– Потом его жена пришла ко мне. Рыдала, умоляла не разрушать семью. Сказала, что больна раком, что жить ей недолго. Я тогда решила – отпущу его. Пусть будет с женой, пока та жива. А потом... потом появился твой папа. Саша.
– И ты вышла за него, скрыв, что беременна от другого?
Мама кивнула, не поднимая глаз.
– Нехорошо получилось. Но я боялась остаться одна с ребёнком. А Саша любил меня давно. Когда я родила тебя, он так радовался – словно ты и правда была его дочкой.
– А потом? Когда вернулся этот... Андрей?
– Он приезжал, когда тебе был годик. Я не хотела встречаться, но он караулил у подъезда. Увидел тебя – и сразу всё понял. Стал писать письма, просил разрешить видеться. А потом... потом я всё рассказала Саше.
Она наконец подняла на меня глаза, полные слёз.
– Он страшно разозлился. Кричал, что я предала его. Собрал вещи и ушёл. Три дня я места себе не находила. А потом он вернулся. Сказал: «Девочка ни в чём не виновата. Я её вырастил, для меня она – родная». И запретил мне видеться с Андреем.
– И ты послушалась?
– Я любила Сашу, – тихо ответила мама. – А ещё... боялась потерять тебя. Тогда закон был на стороне мужа. Если бы он решил уйти и забрать тебя – я ничего не смогла бы сделать. Так что да, я выбрала стабильность и тишину. Ради тебя.
Встреча с прошлым
Петрозаводское кладбище оказалось огромным. Я плелась за мамой, перешагивая через лужи и кочки. Моросил мелкий дождик – то ли плакало небо, то ли сама природа решила поучаствовать в нашей драме.
– Далеко ещё? – спросила я, поправляя сбившийся шарф.
– Нет, уже близко, – мама крепче сжала свой жалкий букетик полевых цветов.
Две недели я переваривала всё, что узнала. Вечерами перечитывала его письма – те немногие, что мама сохранила. Разглядывала выцветшие фотографии. Он смотрел на меня с них – высокий мужчина с густой шевелюрой, так похожий и одновременно такой чужой. Иногда я плакала. Иногда злилась – на маму, на судьбу, на весь этот дурацкий мир, где всё так запутанно и несправедливо.
А вчера мама позвонила и сказала просто: «Я должна тебе кое-что показать. Приезжай в Петрозаводск».
И вот мы здесь, среди могил и старых деревьев.
– Вот, – мама остановилась возле скромного серого памятника.
«Савельев Андрей Викторович. 1958-2019»
Я замерла. Сердце колотилось где-то в горле. На фотографии – тот самый мужчина с писем. Только постарше. В морщинках у глаз, с проседью на висках, но с той же улыбкой. Моей улыбкой.
– Когда ты узнала, что он умер? – хрипло спросила я.
Мама присела на корточки, стала убирать с могилы прошлогодние листья.
– Два года назад... Случайно. В соцсетях увидела пост его знакомой. Позвонила, узнала подробности. Приехала сюда.
– И мне не сказала, – я не спрашивала, я констатировала.
– Не смогла, – она покачала головой. – Испугалась, что придётся всё рассказать. А я... я не была готова. Господи, Мариша, как же я устала от вранья...
Она вдруг разрыдалась – горько, навзрыд, как в детстве плакала я, когда разбивала коленки. Я растерялась. Никогда не видела маму такой – беззащитной, уязвимой.
– Ну-ну, перестань, – я присела рядом, обняла её за плечи. – Всё уже прошло.
– Я так виновата перед тобой, – всхлипывала она. – Перед ним... перед Сашей... перед всеми...
– От чего он умер? – я перевела взгляд на фотографию.
– Инфаркт. Прямо на работе. Он преподавал в университете, был доцентом. Физику читал.
Физику. Мой любимый предмет в школе. Совпадение?
– Он приезжал несколько раз, – вдруг сказала мама, вытирая слезы. – Стоял у школы, смотрел, как ты выходишь. Один раз даже заговорил с тобой. Помнишь?
Что-то шевельнулось в памяти. Высокий дядька с портфелем. Конфета в красной обёртке.
– «Тому, кто не боится задавать вопросы, открываются все тайны мира», – вдруг вспомнила я. – Он мне так сказал, когда подарил конфету. Знаешь, я потом эту фразу на своей тетрадке по физике написала. Даже не знала, откуда она взялась в моей голове.
Мама кивнула, глотая слезы.
– Он тогда сказал, что ты очень похожа на него. А я так разозлилась... боялась, что ты догадаешься...
Я достала из сумки конверт. Всю ночь писала и рвала, снова писала и снова рвала. В итоге получилось всего полстраницы. Самое важное.
«Папа, здравствуй. Странно писать это слово впервые в 37 лет. Я не знаю, каким ты был. Но я знаю, что ты любил меня, даже не зная. И я благодарна тебе за жизнь, за глаза цвета ореха, за любовь к физике, за неуёмное любопытство... А ещё, знаешь, у меня растёт дочь. Твоя внучка. Её зовут Александра. Она тоже любит задавать вопросы...»
Положив письмо под камешек у памятника, я выпрямилась. Ветер взъерошил волосы, с ближайшей сосны упала капля за шиворот.
– Пойдём, мам, – сказала я, беря её под руку. – Нам ещё много о чём нужно поговорить.
Мы шли по дорожке между могил. Где-то вдалеке куковала кукушка, отсчитывая кому-то годы жизни. Сколько их отсчитала бы она мне? Сколько – маме? Никто не знает. Но ведь важно не количество, правда? Важно, как прожить эти годы. С правдой. С любовью. С прощением.