Предыдущая глава
Полина Васильевна слезящимися глазами смотрела на сына. Валерка сидел на табурете возле её кровати, опустив голову. За окном бушевал ветер, срывая беззащитные листки с тонких веток, и стучал негромко по стёклам моросящий августовский дождь. Осенью тянуло потихоньку.
- Сынок, тяжело тебе будет. Сдай меня в интернат для престарелых. Хоть уехать сможешь в город, на работу устроишься. А там и женщину хорошую найдёшь.
Валера молчал. С тех пор как Семён разбередил прошлое и уехал, не став ему мстить, Валерка пить бросил. Осознал вдруг, что жизнь свою коту под хвост пустил. Да, бывает такое, когда пьёшь, пьёшь и вдруг словно невидимая сила по голове тебя бьёт. Очухиваешься и начинаешь на мир другими глазами смотреть.
Мать обрадовалась, сказала, что, наверное, папка там с сестрой молятся за Валерку, потому и пить бросил. Стали они вроде жить душа в душу. Да вот только вскоре прогрессирующий артрит свалил пожилую женщину в кровать.
Руки перестали слушаться, ноги. Давно Полина Васильевна болела воспалением суставов. Да как-то крепилась, трудилась по хозяйству. А по вечерам от болей стонала.
Ей бы в город за хорошим лечением, да куда там. Всё рукой махала, да травки себе заваривала, обтирания самодельными настойками делала.
- Кто меня полюбит такого? - пробурчал Валера. Отдать мать в интернат идея хорошая. Она вон и сама не против, если предложила. Жить-то совсем не на что стало. Работы в деревне путной нет. В колхоз идти? Более некуда.
Душа Валеры в город рвалась. Ближайший к ним - Железногорск. Но Валерка ещё дальше уехать хотел. Туда, где его никто-никто не знает.
Мечтал много денег заработать, да дом родительский подлатать. Крепкий, послужит ещё прибежищем. Только вот и женские руки тут нужны.
Глядя на своё отражение в зеркале, понимал Валера, что вряд ли нормальная женщина с ним свяжется.
Вся его жизнь на его внешнем виде отразилась. Пропил он и зубы хорошие когда-то крепкие, и красоту свою мужскую.
Горький пьяница отпечатком будет на его лице до конца жизни. Даже если совсем пить не станет, своё дело спиртное уже сделало.
- Валерка, жизнь непредсказуемая бывает. И на такого, как ты, своя пара сыщется. В деревне у нас все тебя знают. Поэтому никого ты тут не найдёшь. Езжай в другое место, а меня в интернат. Сама тебе своё добро даю. Мне, может, среди чужих людей лучше будет. Дома в одиночестве скорее загнусь, хоронить меня придётся. А там хоть если что, за государственный счёт схоронят.
- Мама, да перестань ты о смерти всё говорить. Поживёшь ещё - вспыхнул Валера - я тебя определю. Но временно. Деньжат заработаю, может, и вправду женщину себе найду. Тогда и заберу тебя к себе.
-Женщину-то, может, и найдёшь, даст Бог. Да не каждая согласится за чужой матерью приглядывать. Так уж повелось, что ни свекровей, ни тёщ особо не любят. Из поколения в поколение было так. А если у кого по-другому, так тому повезло очень сильно. Сдай меня в интернат и голову себе не морочь. Обиду на тебя держать не стану.
Полина Васильевна закрыла глаза и отвернула лицо к стене. Последние деньки, видать, дома она спит. Но иной дороги нет. Долго она думала и решилась не обременять сына.
Стал Валера хлопотать с документами да узнавать про интернат. Не то что мать ему обузой стала. Но ведь лежачая, уход за ней нужен специальный. А на что им жить-то? На те копейки, что государство платит?
Валера убеждал себя, что временно он мать определит. У него руки развяжутся и душа болеть не будет. Всё под присмотром Полина Васильевна останется.
Интернат сыскался в соседней области. Триста километров пути. В районном отделе социальной защиты Валере пошли навстречу и помогли с оформлением необходимых документов.
Можно сказать, что ему повезло или удача была в тот момент на его стороне. Потому что волокита с интернатом - та ещё морока, и не так просто туда попасть.
- Ты дом-то совсем не забрасывай. Жалко. Ты единственный наследник, но вдруг дочка Тамаркина вырастет, да нас навестить захочет? - напутствовала сына накануне своего отъезда Полина Васильевна. Им и скорую помощь выделили, чтобы легче было транспортировать лежачую пожилую женщину. Путь-то неблизкий. Около четырёх часов ехать.
-Дочка Тамаркина? Мать, ну ты даёшь - покачал головой Валера - нужны мы ей будем сто лет. Там семейство поважнее нас будет, сама же рассказывала. Да и вряд ли девчонке о родственниках по материнской линии расскажут. Никогда она о нас не узнает.
-Сынок - Полина Васильевна вцепилась в руку Валерки - ну а вдруг? Ты уж тогда ко мне девочку привези, если до того времени живая буду. Хоть одним глазком на родную кровинушку глянуть, больше ничего от жизни этой мне не надо.
Валера пообещал, лишь бы мать с этой темой отстала. Сам он был уверен, что племянница его вырастет и знать не будет, кто они такие. На следующий день рано утром, собрав мать и всё, что ей там в интернате потребуется, Валерка собрался в путь.
***
Люба прижимала к себе спящую Яну. Она боялась выпустить девочку из рук и сидела с ней только в своей комнате, выбираясь по необходимости в кухню, ванну и туалет. И тут же обратно в комнату. В квартире матери было невозможно находиться теперь и спокойно спать. В голову лезли эти страшные воспоминания о произошедшей трагедии.
Вот и прошло по маме уже сорок дней. Как жить дальше? Без неё? Мама в любом возрасте нужна, важна. Никто заменить её не сможет. Люба сглатывала накатывающие слёзы, боясь разбудить и без того ставшую беспокойной Яну.
Всё произошло в квартире мамы. Прямо на кухне. Виновник задержан сразу же. Скоро суд, приговор. Да он и не сопротивлялся. Только ошалело смотрел, как тело убитой им женщины выносят на носилках из подъезда.
Люба с коляской подошла как раз в этот момент. Не понимая, в чём дело, она бросилась к машине скорой. Наперерез ей выскочил сосед по лестничной площадке.
-Люба, Любушка ... Мама там твоя - услышала она как сквозь вату.
-А что с ней? Плохо, да? Можно вам мою Яночку оставить? Мне с мамой поехать нужно! - рвалась Люба из цепких мужских рук.
-Не надо, Любушка ... Маме не плохо, мама твоя умерла. Скончалась от множества ножевых ранений ... - голос Степана Алексеевича дрогнул. Ненавистным взглядом он смотрел на убийцу, сдерживая Любу всеми силами. Веру Борисовну уважали все соседи. Отличный врач, интеллигентная женщина. Скольких ребятишек она своими ручками принять уже успела.
-Как? Что случилось? Вы что несёте? Я только из дома недавно ушла, меня полчаса всего не было! - закричала Люба. Она не верила, нет - мама! Мама!
Коляску с Яночкой забрала жена Степана Алексеевича, к себе домой. Девочка проснулась и истошно плакала. Люба же билась в истерике в крепких руках Степана Алексеевича.
-Кто? Кто это сделал? За что? - рыдала она.
Степан Алексеевич гладил Любу по волосам. Ком встал у него в горле. Эта трагедия мгновенно потрясла их всех. Жизнь хорошего человека и врача оборвалась в одну секунду. Это был шок.
-Вон он стоит. В наручниках. Жена его умерла в родах, и ребёнок. А этот г.д решил отомстить маме твоей, Вере. Мол, она не спасла. Она, значит, виновата.
Люба медленно повернула голову в сторону убийцы. Их глаза скрестились. Холодные серые глаза. Беспощадные, жестокие. Стал ли он таким после смерти любимой жены или всегда таким был?
Смотреть в этот ледяной холод было невыносимо. Господи, ну почему? Почему кто-то имеет право лишать жизни другого человека? Почему? За что?
-Хоть бы он сгнил в тюрьме - прошептала Люба, уткнувшись в плечо Степана Алексеевича - хоть бы сгнил.
Сквозь пелену слёз она видела, как захлопнули дверцы машины скорой, скрыв носилки с телом матери. Видела толпу народа, сотрудников милиции. Видела, как убийцу подтолкнули к милицейскому уазику.
-Папка! - вдруг раздался истошный крик мальчика - папка!
У Любы забилось сердце, она словно одеревенела, проследив за взглядом мужчины. Боль. Наконец-то лёд треснул, и серые льдинки превратились в воду, скатившуюся ручьями по небритому лицу.
-Сына хоть обнять дайте - прохрипел он.
-Не положено - отрезал молодой капитан милиции.
Мальчик подлетел к милицейскому уазику, повторяя: "Папка, папка! А как же я? Я как?"
-Прости, сынок - еле выдавил из себя протрезвевший наконец мужчина. Он успел перевести взгляд со своего сына на Любу, и в этом взгляде было всё. Её боль и его боль смешались. Он не мог простить смерть своей жены, она не могла ему простить смерть её мамы, а страдает вот теперь этот ни в чём неповинный мальчик.
Любе невыносимо было смотреть на него. Такой маленький, хрупкий. Так горько он плакал, упав худенькими коленками на асфальт. Плечики его сотрясались от рыданий, от страха, что он остался совсем один. Кто-то из соседей сходил домой и позвонил в органы опеки, а Люба, чтобы не видеть всего этого больше, поднялась в квартиру Степана Алексеевича и его жены, Зои Михайловны. В квартире матери она не могла ночевать недели две, пока Зоя Михайловна всё там не отмыла и не убрала. Только потом Люба решилась переступить порог.
И сейчас, прижимая к себе Яну, она почему-то вспомнила о том несчастном мальчике. Его большие ярко-голубые глаза. Как же он теперь один-то? Такой беззащитный малец. Сердце кровью у Любы обливалось. Он же не виноват, что его отец оказался таким ...
В дверь внезапно позвонили. Вздрогнув, Люба ещё сильнее прижала к себе Яну. Открывать она не хотела, но в дверь продолжали упорно звонить. Через полчаса всё стихло. Тихонько выбравшись в прихожую, Люба прислушалась. В глазок посмотрела. Вроде нет никого. А если соседи? Беспокоятся, как она тут?
Так Зоя Михайловна тактичный человек. Лезть в душу без надобности не будет. Она бы позвонила по телефону. Включив свет, Люба щёлкнула замком. Любопытство разбирало. Или Ваня Хвостов приходил? Ведь его ни на похоронах, ни на поминальном обеде не было.
Чуть приоткрыв дверь, Люба увидела упавшую на пол записку. Видимо, воткнул кто-то и ушёл. Развернув сложенный лист бумаги, Люба пробежалась по строчкам глазами.
"Возьми под своё опекунство моего сына, Тимура. Срок я свой получу. Могу не выжить на зоне. За сына своего прошу тебя. Не оставь мальчонку".