Фильмы обычно разворачиваются перед зрителем: сюжет подается по ступеням, герои меняются, драма зреет, катарсис накрывает. Но «На этой земле» — не фильм в привычном смысле, а видение, черно-белый предрассветный морок, из которого невозможно выйти сухим. Здесь нет логики и темпа, нет внятных завязок и развязок — только ощущение, которое прорастает в тебя медленно, как влага в болотную почву.
У крестьянина растут крылья из тростника, как будто ему кто-то шепчет о свободе. В поле — не корнеплоды, а мертвая барышня, взявшая с собой в землю что-то чужое. Женщины плачут без причин, сестры исчезают, селяне живут на изнанке времени, где будущее не отменено, но давно просрочено. Причина? Следствие? Здесь они не работают. Здесь действуют другие силы — голод, суеверие, забвение.
🎥 Рената Джало выстраивает свой дебют не как высказывание, а как обряд. Фильм дышит ритмами прошлого, которого не было, но которое все помнят. У него нет цели понравиться: он сгущает тьму, вырезает из воздуха тревогу, заставляет зрителя жить в этом беспамятстве, как будто ты сам — тень на старой иконе. Вдохновляясь «Юдолью» Лескова и визуальной тишиной Альберта Серра, Джало находит свой язык — лунатический, обрывочный, шепчущий. Её кино не говорит, а внушает.
📸 Камера-дух, звук-шепот, тревога без адреса
Оператор Екатерина Смолина не снимает, а выслеживает. Её камера движется, как бестелесная сущность: ни слишком близко, ни слишком далеко. Она не соучастник и не свидетель, а что-то иное — может быть, память самой земли, которая всё ещё не может забыть своих мертвецов. План с крестным ходом — не вершина амбиций, а результат бедности, но именно бедность рождает ту самую скромную поэзию, которой не хватает вылизанным артхаусным проектам с фестивальными нарядами.
🎧 А звук... О, звук здесь — медленный яд. Персонажи не разговаривают, а заклинают. Они говорят не мысли, а следствия страха. Диалоги утопают в эхо, повторяются, как псалмы, — и это запускает глубинное ощущение обреченности. Ты слушаешь не людей, а саму деревню, саму почву, которая вот-вот начнет стонать.
⚰ Почему никто не уходит?
Самый жуткий вопрос фильма — почему все остаются? Почему беглый крестьянин не убегает? Почему сестры не рвут узы? Почему женщины продолжают прясть? Потому что иначе нельзя. Потому что страх перемен сильнее страха смерти. Потому что чувство вины, будто проклятие, держит сильнее любых цепей. Мир за пределами — пугающая пустота, и пусть эта земля скудна и гниет на глазах, она всё равно своя, родная, последняя.
И даже попытка вырваться — как самодельные крылья — заведомо обречена. Здесь любая иная жизнь — преступление, любое желание быть собой — вызов богам. Провинциальный ад не в том, что страшно, а в том, что выхода нет. И даже мечта о выходе — кощунство.
🪵 Когда фильм становится заклятием
«На этой земле» — это не кино для оценки. Это медленный яд, который действует спустя дни. После титров ты будто выходишь наружу, но продолжаешь слышать шепот, скрежет, скрип веретена. Это фильм-отложенное чувство, фильм-насекомое под кожей. Он не завершился. Он начался в тебе.
Потому что, может быть, никто и не уходил с этой земли. Может, мы все до сих пор там — среди дождей, копоти, гнили, где даже смерть не предлагает выхода.