День третий на вахте. Или четвёртый? Часы путаются. Смена — двенадцать часов, потом отбой в тесном вагончике, где храп соседей сливается с гулом дизеля за стеной. Утро начинается одинаково: термос с растворимым кофе, сигарета, мутный рассвет над буровой.
— Коля, ты вообще женатый, нет? — спрашивает Серега, пока мы натягиваем робу. — Твоя-то как там одна?
— Нормально, — отвечаю. — Да что ей сделается? Не маленькая.
А сам понимаю — не звонил уже третий день. Или четвёртый? Не потому что связи нет. Просто что говорить? «Нормально всё, работаю»? Раньше, до вахты, мы с Танькой и дома-то толком не разговаривали. У неё свои дела, у меня свои. Пять лет вместе, а последний год — как соседи по квартире.
Солнце жарит так, будто мы не в северных широтах, а где-то в Африке. Пот стекает за шиворот, соль разъедает глаза. Бригадир орёт матом, но сквозь рёв техники слышно только отдельные слова.
— Твою налево, Николай! Думай башкой! Не на диване с женой валяешься!
Что-то ёкает внутри от слова «жена». Когда я последний раз с Танькой на диване валялся просто так? Не с целью, а просто — рядом быть?
В перерыве достаю телефон, три полоски связи. Можно позвонить, но пальцы будто окаменели, не нажимают на зелёную кнопку. Откладываю — после смены наберу, точно наберу.
В столовой разговоры крутятся вокруг трёх тем: работа, деньги, бабы. Серёга, тот ещё балабол, травит истории про свою Светку:
— ...Я ей говорю — купи зимние сапоги нормальные. А она — мне эти нравятся! Я ей — да они тонкие совсем! Короче, купила свои, модные. Потом две недели с температурой валялась. Вот дурехи, а? Но моя хоть готовит по-человечески. Борщ — пальчики оближешь!
Мужики подхватывают, каждый про своё. А я сижу, ковыряю ложкой в тарелке и думаю — а что Танька умеет? Борщ у неё так себе, если честно. Да и готовит нечасто, работа у неё — менеджер в турфирме, допоздна иногда. Раньше меня это бесило. А сейчас почему-то вспомнилось, как она, уставшая, засыпает на диване с ноутбуком на коленях. И лицо такое беззащитное, совсем не как обычно.
— Мась, а у тебя жена что умеет? — толкает меня в бок Витёк.
— Рисует, — вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать. — Акварелью.
Мужики аж притихли.
— Чего рисует-то? — интересуется бригадир с другого конца стола.
— Всякое. Цветы, море... — я вдруг явственно вижу перед глазами её последнюю картину. Подсолнухи. Висит у нас на кухне, а я толком и не смотрел никогда.
— Художница, значит, — качает головой бригадир. — А моя вот крестиком вышивает, иконы.
И все опять загалдели про своих, а я чувствую — что-то во мне дрогнуло, будто лёд на реке весной.
Ночью не спится. Храп, духота, мысли в голове крутятся. Выхожу на улицу, звёзды здесь огромные, как фонари. Достаю телефон — два часа ночи, у Таньки сейчас столько же. Спит, наверное.
Пальцы сами набирают сообщение: «Не спишь?»
Ответ приходит мгновенно: «Нет. Ты как там?»
И вот я стою посреди ночи у вахтового вагончика, а внутри что-то ломается и рушится. Пишу: «Скучаю».
Три точки появляются и исчезают, появляются снова. Наконец: «Правда?»
Это простое слово вдруг бьёт под дых сильнее любого удара. Правда ли? Раньше я бы сказал — да ладно, чего там скучать, работаю просто. Но сейчас, среди этих огромных звёзд, я вдруг понимаю — скучаю до чёртиков. По её смеху, по тому, как она морщит нос, когда недовольна, по запаху её волос.
«Правда. Очень».
Следующие дни проходят как в тумане. Работа, отбой, подъём, работа. Но что-то изменилось. Теперь каждый вечер я звоню Таньке, и мы говорим. Просто говорим. О том, чего раньше не замечали.
— ...А Машка с отдела сегодня такую историю рассказала, — смеется она.
И я вдруг ловлю себя на том, что улыбаюсь, как дурак, просто слушая её голос.
— А помнишь, как мы познакомились? — спрашиваю неожиданно для себя.
— В парке? Когда ты мороженое уронил мне на туфли?
— Да... — я вдруг так ясно вижу тот день, словно это было вчера. — Ты тогда так смеялась, я думал, убьешь меня.
— Чуть не убила, — хихикает она. — Туфли были новые.
Мы молчим, но это не то напряжённое молчание, как раньше дома. Это другое — теплое, уютное.
— Коль... а что случилось? — вдруг спрашивает она тихо. — Ты никогда раньше... ну, не говорил так. И не вспоминал.
Я трогаю шершавыми пальцами щетину на подбородке.
— Не знаю, — честно отвечаю. — Может, расстояние. Видишь лучше, когда отойдёшь подальше.
На пятнадцатый день вахты Серёга получает посылку из дома с заехавшим чуть позже коллегой — жена напекла пирожков, прислала банку соленых огурцов и вязаные носки.
— Вот это любовь, мужики! — расчувствовался он, демонстрируя обновку. — Светка моя — золото. Сама придумала носки связать, говорит, знает, что я мерзляк.
Вечером вдруг пишу Таньке: «А ты помнишь, что я люблю на завтрак?»
Пауза. Потом: «Яичницу с помидорами и сыром. И кофе без сахара, но с молоком».
Что-то теплое разливается в груди. Помнит. А я вот не сразу вспомню, что она любит.
«А ты?» — печатаю.
«Что я?»
«Что ты любишь на завтрак?»
Снова пауза, длиннее обычного.
«Ты правда хочешь знать?»
И от этого простого вопроса что-то сжимается внутри. Правда ли хочу? Раньше — нет. Просто машинально делал что-то, не задумываясь. А сейчас — да, хочу. Хочу знать все.
«Да. Расскажи».
«Тосты с авокадо и яйцом пашот. И американо с корицей».
Я запоминаю, крепко-накрепко, будто это самое важное знание в мире.
Двадцатый день. Связь барахлит — то пропадает, то появляется. Я выхожу на холм за вагончиками, ловлю сигнал как сумасшедший.
— Алло, Тань? Ты слышишь меня?
— Да, но плохо! — голос прерывается, искажается. — Коля, ты там...
Связь рвётся, и я стою, сжимая бесполезный телефон. Ветер пробирает до костей, но я упрямо поднимаюсь ещё выше, вытягиваю руку с телефоном.
Одна полоска сигнала. Пишу: «Прости, связь плохая. Поговорим завтра. Я тебя люблю».
И только отправив, понимаю — когда я последний раз говорил ей эти слова? Не просто так, по привычке, а чувствуя каждую букву? Год назад? Два? Или еще в те времена, когда мы только начинали встречаться?
Ответ приходит не сразу: «И я тебя».
Всего два слова, но я стою под промозглым ветром и улыбаюсь как полный идиот.
— Мужики, у меня юбилей сегодня! — объявляет Витёк за ужином. — Пятнадцать лет женат!
Все поздравляют, хлопают по плечу.
— И как оно, пятнадцать лет с одной бабой? — ржёт молодой сварщик Димка.
Витёк не обижается, только щурится хитро:
— А кто сказал, что с одной? Дома — Лариска, а на душе — Мариска!
Мужики хохочут, а я вдруг чувствую, как внутри поднимается что-то тяжёлое. Встаю, выхожу из столовой.
За спиной слышу голос бригадира:
— Чего это он?
— Да влюбился заново в свою, — хмыкает Серёга. — Бывает на вахте.
Двадцать пятый день. Звоню Таньке, она не берёт. Перезваниваю — снова длинные гудки. Сердце колотится где-то в горле. Где она? С кем? Паника накатывает волной, а следом приходит осознание — вот как она, наверное, чувствовала себя все те разы, когда я не брал трубку, не перезванивал, отмахивался коротким «занят».
Перезваниваю в третий раз.
— Алло? — голос сонный, хриплый.
— Ты спала? — выдыхаю с облегчением.
— Да, прости... Устала очень. У нас авральный проект, я поздно пришла.
— Я разбудил, прости, — говорю и слышу, как дрожит мой голос.
— Что-то случилось? — она мгновенно настораживается.
— Нет, просто... — я не знаю, как сказать. — Просто хотел услышать твой голос.
Молчание. Потом тихое:
— Коля, ты правда какой-то странный стал. Что случилось там, на вахте?
— Я, наверное, прозрел, — смеюсь нервно. — Слушай, помнишь, ты говорила, что хочешь на море этим летом?
— Помню, — осторожно отвечает она.
— Давай поедем. Куда захочешь. На мои вахтовые.
— Серьезно? — в её голосе недоверие.
— Абсолютно. Выбирай место, а я... я буду стараться быть лучше, Тань. Быть внимательнее. Я многое понял тут.
Она молчит так долго, что я начинаю бояться — не поверила, решила, что это минутная блажь.
— Ты не обязан меняться, Коль, — наконец говорит она тихо. — Я тебя и так люблю.
И от этих простых слов что-то внутри скручивается в тугой узел и рассыпается на тысячи осколков.
— А я хочу, — шепчу в трубку. — Хочу быть достойным этой любви.
Тридцатый день. Завтра домой. Вещи собраны, расчёт получен, мужики обмениваются телефонами — кто знает, сведёт ли судьба снова в одной бригаде.
— Ну что, Колян, — хлопает меня по плечу Серёга. — Не забудь жене подарок привезти.
Я киваю. Подарок уже куплен — в поселковом магазинчике нашел набор хороших акварельных красок. Не бог весть что, но от всего сердца.
Вечером последний звонок с вахты.
— Завтра буду, — говорю Таньке. — В шесть вечера, если автобус не задержится.
— Я встречу, — обещает она.
— Не надо, сам доберусь, — привычно начинаю я, но осекаюсь. — Вернее... буду очень рад, если встретишь.
Пауза, а потом она смеётся — легко, звонко, как раньше, в самом начале:
— Кто ты такой и что сделал с моим мужем?
— Увидишь завтра, — улыбаюсь я в трубку. — Это все еще я. Просто... чуть другими глазами на всё посмотрел.
Самолет, потом автовокзал встречает суетой и гамом. Выхожу из автобуса, оглядываюсь — народу тьма, не видно ничего.
А потом замечаю её — стоит чуть в стороне, в том самом синем платье, которое я когда-то любил. Волосы собраны в хвост, в руках — самодельная табличка: «Вахтовик Николай».
Сердце делает кульбит.
Подхожу, она улыбается — немного неуверенно, будто не знает, чего ожидать.
— Привет, вахтовик, — говорит тихо.
Я молча обнимаю её, прижимаю к себе — так крепко, будто боюсь потерять. Утыкаюсь носом в макушку, вдыхаю родной запах шампуня.
— Я дома, — шепчу ей в волосы.
И это правда. Дом — не стены, не квартира. Дом — это она. И как я мог не видеть этого раньше?
Читайте также: