Звонок раздался в половине третьего ночи. Я проснулась мгновенно, как будто и не спала вовсе — в последние месяцы научилась выскакивать из сна, как из проруби. Пока нащупывала очки на тумбочке, уже знала: Настя. Уже понимала: случилось.
"Приезжай", — только и сказал этот... как его... Андрей. И положил трубку. Даже "пожалуйста" не добавил. Никогда не добавлял. Застегивая пуговицы на блузке, я подумала, что вот человек — живешь с ним в одном городе, в одном круге знакомых, а если встретишь на улице — пройдешь мимо, не узнаешь. Как картонная фигура из супермаркета: вроде стоит, улыбается, а попробуй познакомиться — ничего не выйдет, пустота.
Такси пришло быстро, водитель был молчаливый, и я просто смотрела в окно, на мокрые улицы, на редкие огни. Настя. Настенька. До сих пор вижу её пятилетнюю, с двумя косичками, как запускала бумажный кораблик в луже у подъезда. Кораблик утонул, и Настька забежала домой зареванная, а мама ругалась, потому что ботинки промокли... Нет, не думать, не думать.
Знаете, как это бывает — когда уже сообщили, уже приезжала неотложка, в кухне сидят соседи, перешептываются, кто-то заварил чай, а кто-то ищет рюмки. Кто там в комнате, с детьми? Анна Петровна, старушка с первого этажа. Дети спят, говорит, не стала будить. Да? А кто их, интересно, разбудит утром и скажет, что мамы больше нет? Я? Она? Или этот... отец?
Андрей появился откуда-то из дальней комнаты, из ванной вроде бы. Стоял, смотрел на меня, как будто я чужая. Волосы мокрые, видно только что голову помыл. Руки вытирал о джинсы. "Успокоительное?", — спросил кто-то из соседей. "Не надо", — ответил он. И я подумала — ну конечно, не надо, ты же всегда был как кремень. Даже когда Настя узнала о своей болезни, ты просто собрал чемодан и уехал к маме. На месяц. На целый месяц! И она тебе простила, дура.
Потом было темное нечто — дни, недели, бумаги, вещи, уколы обезболивающего, когда Настя не могла уже лежать от боли. Потом дети перешли жить ко мне. На время, говорили им мы с Андреем, "пока мама в больнице". Мы врали синхронно, в унисон, но Ленка, девятилетняя, смотрела так, будто знала правду. Серёжка, младший, просто хныкал перед сном и просил маму.
"Зайдешь?", — спросил Андрей. Квартира у Насти просторная, трешка, каждый уголок я знаю. Сама помогала выбирать обои, гладила шторы, собирала с Настей детскую. "Ипотека — это надолго", — говорила мне сестра, — "но я справлюсь". И справилась — три года назад выплатила весь долг, банку. Одна. Сама. А он только и делал, что ходил на работу, да привозил продукты. Даже ремонт за деньги Насти был сделан.
Сейчас, сидя на кухне между Андреем и Анной Петровной, я смотрела на знакомые до боли вещи: кружку Насти с котиком, календарь с семейными фотографиями, глупую прихватку в виде клубнички, которую я же и подарила на новоселье. И меня как будто вынимали из груди что-то теплое, живое, оставляя вместо него пустоту.
"Что теперь?", — спросила Анна Петровна и посмотрела на меня. "Детей я возьму к себе", — сказала я, глядя на Андрея. Он поднял глаза — серые, холодные. "Нет, — сказал он, — дети останутся в своем доме. Со мной".
Просто "нет". Как пощечина. Впервые за все годы он сказал "нет" кому-то в этой семье. И теперь, почуяв свободу и власть, захотел показать клыки. Настя всегда решала за него, всегда тянула на себе, как вол, и дом, и детей, и его, этого... мужа. А теперь он объявил свои права. На её детей. На её квартиру. На её.
"Это квартира Насти", — сказала я медленно, будто объясняла ребенку. "В которой живут мои дети", — парировал он. "Настя переписала её на детей", — это было как козырь, мой единственный туз в рукаве. Я ждала, что он удивится, растеряется, но Андрей только кивнул, будто знал. "Именно. На детей. Которые будут жить здесь со мной".
Я поняла, что начинаю закипать, как Настин старый чайник, который свистит все пронзительнее, чем дольше стоит на огне. "В её квартире", — повторила я, — "которую она купила. В которой ты просто жил. На всем готовеньком".
"Тамара Викторовна", — Анна Петровна положила морщинистую руку на мою, — "дети спят. Давайте потише".
Я сжала губы и поднялась. Обошла квартиру еще раз — детская, где спали Ленка и Сережа, гостиная с разложенным на ночь диваном, спальня... Там было пусто, и кровать уже застелена свежим бельем. Как будто ничего и не было. Как будто не лежала там Настя еще вчера, не просила пить, не сжимала мою руку. Как будто уже началась новая жизнь — без неё.
Нет, решила я, глядя на семейные фотографии на комоде. Нет, мы не позволим. Не для того Настька надрывалась, выплачивая ипотеку, экономя на всем, чтобы теперь в её квартире появилась какая-нибудь... новая жена её мужа. Не для того она переписывала квартиру на детей, чтобы они оказались под чужой женской опекой. У них есть я. Нет, ни одна тетка здесь не поселится.
Неделя пролетела, как в тумане. Я заезжала к детям каждый день, приносила еду, одежду, игрушки. Ленка смотрела исподлобья, Серёжка льнул ко мне, как щенок к хозяину. Андрей молчал, только кивал, когда я приезжала, и кивал, когда уезжала.
"Забрать бы вас к себе", — сказала я Ленке, расчёсывая её непослушные волосы. Она весь вечер крутила мамину брошку — дешёвую, с бирюзовыми стекляшками. Настя такую ерунду не носила, но хранила от кого-то из бабушек.
"А папа?" — спросила Ленка, не оборачиваясь.
"Папа... будет вас навещать", — я защёлкнула заколку и отступила на шаг. Хороша девочка — вся в Настю.
"Ты на папу сердишься?", — вдруг спросила она и повернулась ко мне. Глаза-угольки, как у Насти. И такие же упрямые.
"С чего ты взяла?"
"Ты на него так смотришь... как будто он что-то плохое сделал".
"А разве нет?" — слова вырвались сами собой. Я тут же прикусила язык, но поздно.
"Что?"
"Ничего. Просто... взрослые иногда не ладят. Не обращай внимания".
Ленка встала с табуретки и посмотрела на меня так, словно была старше меня лет на тридцать.
"Папа очень любил маму", — сказала она тихо. "Просто когда мама заболела, он испугался. И убежал к бабушке. Мама сказала — так бывает, некоторые боятся больниц".
Я смотрела на неё и не верила своим ушам. Настька, Настька, ты ещё и это ему простила? И детям внушила, что бегство мужа нормально?
"А сейчас папа не боится?", — спросила я, чувствуя, как голос дрожит.
"Нет. Он сильный".
В коридоре послышались шаги, и я подняла глаза. Андрей стоял в дверях, засунув руки в карманы. На работу, видите ли, опаздывает. Столько дней прошло, а он ещё не взял отпуск, чтобы побыть с детьми. Я взяла — и сижу с ними целыми днями. А он... Что он за отец такой?
"На работу?", — я демонстративно поглядела на часы.
"Заказ срочный", — он пожал плечами. "Не могу подвести клиента".
"А детей подвести можно?"
Он стиснул зубы, я видела, как двигаются желваки на его скулах. Ленка смотрела на нас обоих.
"Дети будут со мной вечером", — ровно ответил он. "Как всегда".
"А кто их заберёт из сада?"
"Няня".
"Какая няня? Где ты нашёл няню?" — я чуть не задохнулась.
"Светлана Петровна, соседка с пятого этажа. Пенсионерка. Забирала их, когда мы с Настей работали".
"Ты с ней даже не советовался!"
Только потом, уже дома, я поняла, что имела в виду под этим "ты" — себя. Не посоветовался со мной. А как же? Я же сестра... я же имею... право.
На следующий день я приехала раньше обычного. Уже в подъезде меня встретила соседка — Анна Петровна, та самая, которая была в ту ночь. Она поджала губы и качнула головой.
"Что?" — спросила я.
"Ничего", — ответила она. "Только зачем вы так с Андреем? У человека горе, а вы его клюёте и клюёте".
Я обомлела.
"Я клюю?! Да он..."
"Живёт для детей с тех пор, как их мама слегла. Без выходных вкалывает. У него же работа на дому, вы знаете? Веб-сайты делает. Ночами сидит. А утром детей в садик ведёт, вечером забирает. И уколы делал, и..."
"Ах, уколы! А где же он был, когда Настя узнала о болезни? Сбежал! Сбежал как крыса!"
"Люди пугаются страшных диагнозов", — качнула головой Анна Петровна. "Слабые особенно. Но он вернулся. И всё время был рядом. А вы не заметили?"
Я сжала зубы. Уж кого-кого, а соседку слушать не обязана. Она что, одна всё видела? Думает, что знает правду?
В квартире гремела музыка. На кухне сидели дети и двое незнакомых — мужчина и женщина, молодые, лет тридцати. На столе стояли кружки с чаем и тарелка с печеньем.
"А это что? Вечеринка?" — я даже ключ в сумку убрать не успела.
"Это Рома и Ира", — просто сказал Андрей, будто это всё объясняло. "Мои коллеги. Сайт доделываем. Решили собраться у меня, чтобы с детьми побыть".
"Здравствуйте", — женщина улыбнулась и привстала. "Вы, наверное, тётя Тома? Дети вас часто вспоминают".
"Вспоминают? Я с ними каждый день!"
"Да-да, конечно", — она смутилась. "Я неправильно выразилась".
Зато правильно расположилась на Настиной кухне, на Настином стуле. Симпатичная, зараза — тонкая, с черной стрижкой, с ярким маникюром. Сколько ей? Лет тридцать? Прямо как Насте, когда они поженились. Любит, видите ли, тип.
"Вы что, здесь работаете?", — голос мой звучал громче, чем я рассчитывала.
"Обычно мы в кафе собираемся", — мужчина поднялся. "Но у Андрея сейчас ситуация..."
"Знаю я вашу ситуацию", — я сняла куртку. "Дети, может, пойдёте к себе в комнату? А я поговорю с вашим папой".
"Я помогаю папе сайт делать", — Ленка не двинулась с места. "И Серёжка тоже. Мы рисуем котиков для баннера".
"Рисуйте у себя", — я указала на дверь. "И Серёжу забери!"
"Да что происходит?" — нахмурился Андрей.
Я закрыла дверь на кухню, как только дети вышли.
"Ты сюда баб водишь?"
"Это мои коллеги", — он устало потёр лицо. "Мы работаем".
"Хорошо устроился! В Настиной квартире, с Настиными детьми! И уже новую тётю нашёл!"
У этой женщины, Иры, округлились глаза. Она поперхнулась чаем. Мужчина откашлялся.
"Вы с ума сошли?", — Андрей схватил меня за руку и вывел в коридор. "Как вам не стыдно!"
"Это тебе должно быть стыдно!", — я уже не могла сдерживаться. "Не прошло и месяца, как Настя ушла, а ты уже окружил себя молодыми девицами! Что, удобно жить в этой квартире? Привык уже, что всё готовенькое?"
"Вы бредите", — он смотрел на меня с таким холодом, что мне стало не по себе. "Я хочу, чтобы вы ушли. Прямо сейчас".
"Ищи себе другую квартиру", — выпалила я. "Я не допущу, чтобы ты привёл в дом Насти другую женщину".
"В этом «доме Насти» живут дети. Мои дети. И я их отец".
"Которого полгода не было рядом, когда жена умирала".
Он выдохнул. Как-то сразу сдулся, ссутулился.
"Выйдите", — сказал он тихо. "Пожалуйста".
Я не собиралась сдаваться. Месяц прошёл, как в тумане — между моими приездами к племянникам, встречами с юристом, разговорами с опекой. Оказалось, что есть такое понятие — "место жительства ребёнка", которое не обязательно совпадает с пропиской. И по всем бумагам выходило, что дети могли бы жить со мной — трёхкомнатная квартира, стабильная работа, школа рядом. Даже мой Антошка был "за" — моему сыну понравилась идея братика и сестрички.
Мы с Андреем почти не разговаривали. Он встречал меня молча и так же молча впускал. Иногда я заставала его со стопкой бумаг — он просматривал документы, что-то подписывал. Только бровь поднимал, когда я входила. Может, он тоже готовился к войне.
Ещё я заметила перемену в Ленке. Она больше не спрашивала меня, что я думаю о папе и почему сержусь. Просто смотрела долгим, недетским взглядом, напоминавшим Настю в её худшие моменты — когда сестра уже всё понимала, но притворялась, что всё в порядке.
В тот вечер я задержалась у детей допоздна — принесла новые учебники для Ленки, помогла со школьным заданием, с Серёжкой поиграла. Андрей сидел в другой комнате — на кухне, где явно делал что-то за компьютером. Печатал, разговаривал по телефону — через закрытую дверь слышала только обрывки.
"Пойду положу Серёжу", — я взяла засыпающего племянника на руки.
"Я сам", — Андрей вышел из кухни.
"Нет, я!", — почему-то мне казалось важным делать это самой.
"Это мой сын", — он шагнул ближе. "Я его укладываю каждый вечер".
"Значит, сегодня будет исключение", — я прижала Серёжку крепче, он заворочался, что-то пробормотал. "К тому же, скоро это войдёт в привычку".
"Что войдёт?"
"Что он будет засыпать у меня на руках", — я не собиралась это говорить. Оно вырвалось само.
Андрей моргнул, как от пощёчины.
"Так вот, значит, как".
"Я подала заявление в опеку", — всё-таки сказала я.
Ленка, сидевшая у телевизора, резко обернулась.
"Заявление?"
"Да. О том, чтобы дети жили со мной. Им будет лучше. У меня большая квартира, трёшка, как и здесь. Только в лучшем районе. Ближе к хорошей школе. И Антон давно хочет брата и сестру".
Что-то не то я говорила — чувствовала по глазам Ленки. Ещё не поздно остановиться, сказать, что погорячилась. Андрей снова потёр лицо ладонью — этот жест стал у него частым.
"Я не хочу к вам", — вдруг сказала Ленка.
"Детка, ты просто не понимаешь..."
"Я всё понимаю", — она встала с дивана. "Вы хотите нас забрать от папы. А я не хочу".
"Послушай", — я положила Серёжу на диван, он уже крепко спал. "Твой папа... он может вас видеть в любое время. Просто жить вы будете у меня".
"Нет. Серёжка каждую ночь плачет, когда папы нет рядом. И я не хочу уезжать из нашего дома. Мама хотела, чтобы мы жили здесь".
"Мама хотела, чтобы о вас заботились", — я чувствовала, что теряю опору. "А кто о вас заботится? Я! Я приезжаю каждый день, готовлю, привожу всё необходимое, вожу тебя в школу. А твой папа только делает вид, что справляется. Он даже за квартиру не платил — твоя мама всё сама!"
"Ты врёшь!", — она крикнула так громко, что Серёжка заворочался.
"Ленка! Нельзя так со старшими".
"Папа всегда работал. Всегда!"
"Лена", — Андрей шагнул к ней. "Иди к себе, пожалуйста".
"Нет! Я хочу, чтобы она ушла!"
"Леночка", — я протянула руку. "Я твоя тётя. Мама хотела..."
"Мама не хотела, чтобы ты нас забрала!", — она уже плакала. "Она говорила: какое счастье, что у детей есть папа — о них всегда будет кому позаботиться. Она говорила — папа будет нас любить за двоих!"
Я смотрела на неё, и что-то внутри меня рвалось. Что Настька им наговорила? Как она могла верить этому человеку — тому, кто бежал от её болезни, как от чумы? Как могла надеяться, что он справится?
"Лена, иди в комнату", — Андрей смотрел на дочь почти умоляюще. Какое лицемерие — он же знал, что творится.
"Нет! Я хочу, чтобы она знала! Мама сказала, чтобы мы были сильными, и мы с папой справимся. И мы справляемся! Я умею уже готовить макароны, а папа научился гладить мои платья. И мы не переезжаем никуда, потому что..."
Она задохнулась от слёз, и Андрей наконец подхватил её — прижал к себе.
"Тихо-тихо", — сказал он, гладя её по голове. "Всё хорошо. Никто никуда не поедет".
"Папа обещает?"
"Обещаю".
"Ты ничего не можешь обещать!", — сказала я, чувствуя, как дрожат руки. "Это решит суд. Опека".
"Тамара Викторовна", — Андрей поднял глаза, не выпуская дочери из объятий. "Давайте не при детях".
"При детях или нет, но я подала заявление. И я забираю их отсюда".
"На каком основании?"
"На основании того, что ты им не родной! Настя тебе квартиру не отписала, а вот детей — почему-то да! Но ты не справишься. Ты сбежал от первой трудности. Сбежишь и теперь. Ты..."
"Мама говорила, чтобы мы были добрыми к тёте Томе", — вдруг сказала Ленка, отрываясь от отца. "Потому что тётя Тома одинокая и всех боится потерять. Потому что тёте Томе всегда мало любви".
Я будто онемела. Так вот, значит, что она им про меня рассказывала. Моя сестра, моя единственная близкая... Им про меня, а мне... Что я слышала от Насти про мужа? Выскочка. Сидит у неё на шее. Ненадёжный. Слабый. Мужика в нём нет. Бесполезный. Как пельмень в стакане — вроде плавает, а толку нет.
И сейчас, видя, как он держит Ленку, как гладит её по голове, я подумала — да нет же, врала она мне. Всё время врала. Это просто такие сёстры — вечно жалуются друг другу. Но не верят ведь?
"И ты знаешь", — Ленка шмыгнула носом. "Папа тоже всё время говорит, что мы должны любить тётю Тому. Хотя она его не любит".
В комнате стало тихо-тихо. Так тихо, что я слышала своё дыхание.
Через неделю было первое слушание. Опека, социальный работник, представители органов — я собрала все бумаги, принесла характеристики с работы, справки о доходах, даже соседей попросила написать рекомендации. У меня был хороший адвокат — немолодая женщина с цепким взглядом. Она сказала, что шансы высокие — мать детей хотела, чтобы они жили с родной тётей, а не с человеком, который бросил её в трудную минуту.
Я кивала. А сама думала — но что, если Настя этого не хотела? Что, если всё...
Суд назначили. Я почти не спала уже две ночи подряд. Зачем-то перебирала фотографии — Настя на выпускном, Настя на свадьбе, Настя с детьми. На одном снимке она смотрела чуть в сторону, и я заметила в её взгляде что-то, чего не видела раньше — печаль. Не страх, не тревогу, а именно печаль. Как будто она заранее знала, что будет потом. Не с ней, а с нами — с теми, кто останется.
Утром позвонила Настина подруга, Ирина. Та самая, с которой они дружили ещё со школы.
"Ты правда хочешь отобрать детей у Андрея?", — спросила она вместо приветствия.
"Почему отобрать? Я обеспечу им лучшую жизнь".
"Тома...", — она замолчала. "Ты ведь ходила к Насте, когда она уже слегла. Помнишь, как там было? Кто за ней ухаживал? Кто стирал, готовил, делал уколы?"
"Сиделка", — буркнула я.
"Сиделка приходила на пару часов. А остальное время — кто?"
"Ты намекаешь, что Андрей? Не смеши меня. Он сбежал, когда она заболела".
"На две недели. Да, ему было страшно. Он сам не понимал, что делает. Но потом вернулся и был с ней до конца. Разве Настя тебе не говорила?"
"Что?"
"Как он за ней ухаживал. Как они с детьми придумывали ей истории перед сном. Как он брал работу на дом, чтобы всегда быть рядом".
"Врёшь", — я швырнула телефон на кровать.
Перед судом я приехала к ним домой. Не знаю, зачем — может, хотела убедиться, что делаю правильно. Дверь открыла Ленка. Стояла, смотрела на меня серьёзно.
"Папа не пустит".
"А где он?"
"Серёжка заболел ночью. Папа повёз его к врачу".
"Почему мне не позвонили?!"
"Папа звонил. Три раза. Ты не брала трубку".
Я полезла в сумку за телефоном. Точно — три пропущенных от Андрея, ещё с ночи. И я даже не слышала.
Огляделась. В квартире — чисто, убрано. На кухонном столе стояла ваза с тем самым фикусом, который Настя выращивала десять лет. Раньше я не замечала этой вазы.
"Папа его пересадил", — сказала Ленка, заметив мой взгляд. "Мамин фикус. Она сказала, что он будет жить, если за ним правильно ухаживать. Но у него корни гнить начали. Папа два месяца лечил, спасал. А потом пришлось всё-таки пересадить. Вот, теперь растёт".
Я смотрела на фикус. Настя действительно любила это растение — дурацкое, нелепое, но почему-то ей дорогое. А я и забыла о нём. Даже не спросила, когда приходила.
"Заходи, если хочешь", — Ленка пожала плечами. "А мне уроки доделать надо. Папа проверит, когда вернётся".
В тот день в суд я не пошла. И опеке позвонила — сказала, что забираю заявление, пусть дети живут с отцом. А я буду рядом. Буду помогать. Буду приходить. Просто буду.
Настя бы этого хотела.
Подпишитесь на канал, чтобы не пропустить новые истории!