Аня выдохнула, когда дверь наконец закрылась. Вот и всё. Близнецы заснули — одновременно, какое чудо. Часы в коридоре показывали почти одиннадцать. Пять часов она укладывала их, по очереди беря на руки, напевая, качая, снова беря, снова качая. У Миши резались зубы, он кричал так, что соседи сверху начинали стучать по батарее. Маша подхватывала — этот близнецовый инстинкт, когда один орёт, второй считает нужным поддержать.
Аня сползла по стене и опустилась на пол прихожей. Хотела закурить, но нельзя было — запах в квартире, дети. Да и Слава терпеть не мог. Представила, как он сейчас, на вахте, заканчивает работу. В вагончике душно, мужики храпят, форточку не откроешь — ветер дикий. Апрель в их городе всегда был такой — холодный, колючий, неприветливый. Мерзкий месяц — ни зима, ни весна. Промозглый, как их жизнь сейчас. Без денег, без сил, без помощи.
Телефон пикнул — Слава прислал фото. Рабочие в оранжевых жилетах уставшие, перемазанные, но улыбаются. Строят дома для других, а своя ипотека душит. Эта двушка на окраине, тридцать лет платить. Микрорайон новый, без деревьев еще, голый, как новорожденный. Такой же беззащитный. Магазин один на три дома, до поликлиники — полчаса пешком. С двумя колясками не находишься.
«Через две недели буду. Держись. Люблю».
Аня хотела написать «я тоже» — но пальцы не слушались. Усталость наваливалась бетонной плитой. «Ок», — написала она и отключила звук.
Кухня встретила её грязной посудой и остатками детского пюре на столе. Аня механически принялась убирать. Три года назад у нее был личный кабинет в стеклянном бизнес-центре, команда из шести человек, зарплата, от которой не приходилось считать дни до аванса. Корпоративы, планы, амбиции.
А потом у Славы развалился первый брак, и они встретились на дне рождения общей подруги. Он тогда был как оглушенный. Говорил мало, смотрел исподлобья, но что-то в нем зацепило. То ли уязвимость под маской суровости, то ли надежность — настоящая, без позерства.
Влюбилась как девчонка. Смешно, в тридцать лет. И вертелась, как белка — работа, дом, первая беременность, выкидыш, слезы, вторая беременность, страх каждый день, а потом — сюрприз на УЗИ. Двойня. Молчала до последнего, боялась, что Слава сбежит. Но он только присвистнул, когда узнал, а потом обнял так крепко, что дыхание перехватило. «Справимся», — сказал. Как же.
Сегодня она опять не успела помыться. Третий день. Волосы слиплись, под ногтями детская еда. В углу стояла корзина с бельем — стирать некогда, да и машинка барахлила.
Телефон снова подал голос. Звонок. Странно, Слава должен спать сейчас. Номер незнакомый.
— Алло.
— Аня? — голос свекрови. — Славка уже звонил?
— Нет. А должен был? — сердце мгновенно заныло. Авария? Не может быть, только что писал...
— Настя уезжает. В Германию. Без детей. — Свекровь говорила отрывисто, сглатывая. — Сказала: пусть теперь отец тянет.
— Что? — Аня нашарила рукой стул, села.
— Мальчиков Славке отдает. Совсем.
Телефон выскользнул из рук, грохнулся об пол. Аня смотрела в одну точку. Двое. Семь и девять. Без матери. К ним? Сюда? В эту двушку? Как?
Свекровь что-то бубнила из трубки. Аня медленно подняла телефон, прижала к уху.
— ...опека, конечно, просто так не отдаст, но Настя уперлась, говорит, если Славка не заберет, сдаст в интернат, и уедет в любом случае...
«Интернат». Оно плыло в голове, это слово. Ломало все, что было. Рушило планы, надежды, будущее. Детей не отдают. Детей не бросают. Но вот — отдают. Бросают. И теперь что?
— Алло? Аня? Ты там?
Из детской донесся плач. Миша. Потом Маша. Всегда вместе. Всегда эхом друг друга. В унисон. В квартиру этот звук не вмещался. В голову тоже.
Аня встала, машинально, на автомате.
— Да. Я здесь. Но здесь — уже не хватит на всех.
Они привезли детей в воскресенье. Не Настя — её подруга. Высокая, с крашеными волосами, в пальто не по сезону лёгком. Мальчишки вышли из машины, как из клетки — настороженные, дикие. Стояли у подъезда с рюкзаками, пакетами в руках. Не смотрели на Аню, только под ноги. Старший, Кирилл, ещё как-то держался, а у младшего, Димы, тряслись губы.
— Ну, вот и всё, — сказала подруга Насти, передавая папку с документами. — Тут свидетельства о рождении, медкарты. Она потом позвонит, когда устроится.
— Когда? — выдавила Аня.
Женщина пожала плечами: — А я откуда знаю? Месяц, два. Год.
И уехала. Просто села в машину и уехала. Словно мусор на помойку вывезла. Дима смотрел вслед машине, как будто ждал, что она развернётся, что это розыгрыш такой. Жестокий, дурацкий.
— Проходите, — Аня кивнула на подъезд. — Четвёртый этаж.
Никто не двинулся. Никто не ответил.
— Дима, Кирилл, я понимаю, что вам... — она запнулась. Что она понимает? Что они чувствуют? Брошенные, преданные. — Пойдёмте. У нас лифт сломан.
Её голова раскалывалась. За ночь близнецы просыпались четыре раза. В квартире бардак, еды на четверых не хватит. И эти двое — молчаливые, с холодными глазами.
Они поднялись. Мальчики остановились в коридоре, озираясь. Чужие стены, чужая женщина.
— Вот, проходите. Сейчас покажу вашу комнату, — она толкнула дверь в «кабинет» — комнатку два на три метра, куда втиснули диван и стол. Где Слава иногда ночевал, когда близнецы особенно капризничали. — Тут будете спать. Диван раскладывается.
Кирилл впервые поднял взгляд. — Вдвоём? На этом?
Аня напряглась. — Да. Места больше нет.
За спиной заплакал один из близнецов. Потом второй. Дима вздрогнул. — Это что?
— Маша и Миша. Мои дети. Ваши... — она не знала, как назвать. — Сводные брат и сестра.
— Мне надо в туалет, — вдруг сказал Кирилл. Лицо бледное, голос деревянный. — Где он?
Аня показала. Дверь захлопнулась. Дима стоял, не шевелясь, сжимая ручку рюкзака, как спасательный круг.
— Можно я маме позвоню? — тихо спросил он.
У Ани что-то оборвалось внутри.
— Конечно. Вот, возьми мой телефон.
Дима набрал номер. Слушал долго. Потом ещё. Потом отдал телефон. — Не отвечает.
В глазах стояли слёзы, но он не плакал. Только сглатывал и шумно дышал.
— Она перезвонит, — соврала Аня. — Наверное, в дороге сейчас.
Дима посмотрел на неё с таким презрением, какого она в жизни не видела: — Она телефон выключила. Навсегда.
К концу недели Аня поняла, что сходит с ума. Близнецы словно чувствовали, что творится, и капризничали, как никогда. Не спали. Ели через раз. Миша начал кашлять — мокрый, надрывный кашель, от которого он задыхался по ночам.
Старшие мальчики не помогали — только мешали. Огрызались, если Аня просила что-то сделать. Кирилл демонстративно уходил на улицу или запирался в ванной. Дима часами сидел в углу с планшетом, не реагируя ни на что.
В среду она услышала грохот из детской. Бросилась туда — Кирилл держал в руках Мишину игрушку-погремушку.
— Отдай, она не твоя! — крикнула Аня, вырывая.
— А что моё? — вдруг заорал Кирилл, лицо исказилось. — Что здесь вообще моё?!
Миша в кроватке испуганно заплакал. Аня схватила его на руки.
— Тише, ты его напугал!
— Да плевать мне на него! — Кирилл швырнул другую игрушку об стену. — Я домой хочу!
— Это теперь твой дом, — Аня старалась говорить спокойно, но голос дрожал.
— Нет! Моя мама вернётся! Она просто...
Он замолчал. Сел на пол. У Ани не было сил его успокаивать. Она качала на руках Мишу, а внутри всё переворачивалось.
В четверг Дима ударил Машу. Не сильно, просто толкнул, когда она подползла к его ногам. Но девочка стукнулась головой о ножку стула и разревелась. Аня сорвалась.
— Ты что делаешь?! Ей годик! Она же маленькая!
— Отстань! — Дима забился в угол. — Я не хотел!
— Я понимаю, что вам тяжело, — Аня подняла Машу, проверила шишку. — Но вы не можете вымещать это на маленьких!
— Вы нас ненавидите! — вдруг закричал Дима. — Мы вам не нужны! Мама была права!
— Что?
— Она говорила, что вы нас выгоните! Что мы вам мешаем!
Аня застыла. Значит, Настя готовила их к этому. Говорила... что?
— Дима, я не...
Но мальчик убежал в комнату, захлопнул дверь. Через неё донёсся плач — сдавленный, в подушку.
Слава звонил каждый день. В глазах Ани это было издевательством.
— Как там? — спрашивал осторожно.
— Как в аду, — шептала она в ванной, включив воду, чтобы дети не слышали. — Я не сплю, не ем. Миша заболел. Старшие ненавидят меня, соседи жалуются на шум. Я потеряла пять кило за две недели. Не могу больше.
— Потерпи ещё немного. Я скоро приеду.
— И что? Что ты сделаешь?! — она срывалась. — Это твои дети, но расхлёбываю я! Я не нанималась быть нянькой для четверых! Мне что, уволиться с работы? На что мы жить будем?
Слава молчал. Потом начинал орать в ответ: — Это мои дети! Я не могу их бросить!
— А я? А наши дети? А я кто тебе теперь? Домработница?
Они заканчивали разговор на этом. Аня бросала трубку, смотрела в зеркало. Под глазами круги, волосы сальные, лицо осунулось. Она не узнавала себя.
В субботу утром Кирилл разбил чашку. Случайно, но это была последняя капля. Аня заорала так, что сама испугалась своего голоса. Кирилл замер с осколком в руке. Дима выглянул из комнаты. Близнецы разревелись от испуга.
— Всё, — сказала Аня. — Я больше не могу. Мне нужно уехать. Хотя бы на пару дней.
Она стала собирать близнецов. Кидала вещи в сумку трясущимися руками. Взяла телефон, набрала маме: — Мам, я к тебе. С младшими. Прямо сейчас.
Потом позвонила свекрови: — Галина Петровна, мне нужна ваша помощь. Я не справляюсь. Можете приехать побыть с мальчиками до завтра, пока Слава не вернётся?
Разговор был тяжёлым. Свекровь охала, вздыхала, но согласилась приехать через два часа.
— Бабушка скоро будет, — сказала Аня старшим. — Продержитесь немного?
Дима вдруг произнес тихо: — Все нас бросают.
Аня замерла, прижимая к себе сумку с детскими вещами. Хотела что-то сказать. Но не нашла слов.
У мамы было тихо. Двухкомнатная квартира в старом доме, с толстыми стенами и высокими потолками. Мама забрала Машу, уложила её в своей комнате, Миша затих на руках у Ани.
— Ну вот, — мама поставила перед ней чашку чая. — Рассказывай по порядку.
Аня открыла рот и разрыдалась. Беззвучно, как в детстве, когда боялась, что отец услышит. Чай остывал, плечи тряслись. Мама не трогала, не гладила по голове — знала, что бесполезно. Ждала.
— Я не могу больше, — выдавила наконец Аня. — Не могу и всё.
— А надо? — спросила мама тихо.
Вопрос повис в воздухе. Надо ли? Надо ли продолжать ломать себя, носиться как белка в колесе, пытаться полюбить чужих детей, сохранить брак, не сорваться?
— Не знаю, — честно сказала Аня. — Правда не знаю.
— Ты любила его?
— Да.
— А сейчас?
Аня посмотрела на спящего Мишу, на его пухлые щёки с красными пятнами лихорадки.
— Сейчас я не чувствую ничего. Только усталость. И злость.
— На него?
— На всех, — призналась Аня. — На себя — за то, что не могу. На Славу — за то, что втянул меня в это. На его бывшую — за то, что бросила детей. На её подругу, которая их привезла. На свекровь — за то, что не забрала их к себе сразу... На тебя — за то, что не рядом.
Аня запнулась, испугавшись собственных слов. Но мама только кивнула:
— И имеешь право, — она пожала плечами. — Только что дальше?
Дальше. Это слово ещё существовало? Был какой-то «дальше»? Аня не видела его. Квартира, ипотека, четверо детей, работа, на которую нужно выходить через полгода. Муж на вахте. Никаких перспектив. Никакой помощи.
— Не знаю, — повторила она. — Надо как-то выжить сейчас. Хотя бы сегодня.
— Выживешь, — мама забрала у неё Мишу. — Иди спать. Завтра решим.
Мобильный разрывался. Аня нащупала его на тумбочке, не открывая глаз.
— Да.
— Ты где? — голос Славы, запыхавшийся. — Я дома. Мать сказала, ты уехала.
Аня села на кровати, щурясь от дневного света. Часы показывали два.
— У мамы.
— Поговорить можешь?
— Могу, — она встала, проверила, спят ли близнецы. — Что?
— Что происходит, Ань? — в голосе мужа сквозило отчаяние. — Мать сказала — ты просто собралась и уехала. Бросила всё. Мальчишки как волчата — огрызаются, ничего не говорят. Кирилл вообще заперся в ванной и не выходит. А Дима сидит в углу и повторяет, что я их тоже брошу.
Аня прикрыла трубку рукой, пытаясь усмирить гнев, поднимающийся в горле.
— А что должно происходить, Слава? — тихо спросила она. — Я одна с четырьмя детьми. Двое из которых — не мои, ненавидят меня и считают виноватой в том, что их мать уехала. Я не сплю, не ем, не могу выйти в магазин. Младшие орут круглые сутки. Миша заболел. Что ты хочешь услышать?
— Ты должна была подождать меня!
— Я не должна, — вдруг спокойно сказала Аня. — Я ничего тебе не должна, Слава.
В трубке повисла тишина. Потом:
— Ты хочешь уйти? — его голос дрогнул.
Хочет ли? Аня посмотрела в окно. Напротив мамина девятиэтажка стоял детский сад. Дети на прогулке, в ярких куртках, бегают, кричат. Обычный апрельский день. Обычная жизнь, которой у неё уже не будет.
— Я не знаю, чего хочу, — призналась она. — Но здесь хотя бы могу дышать. Мама помогает с близнецами. Могу помыться. Выспаться. Подумать.
— О чём думать? — его голос взлетел, сорвался. — Это мои дети! Я их не брошу!
— А я? — прошептала Аня. — А наши дети? А я кто тебе теперь? Прислуга?
— Я не это имел в виду...
— Я тут не выживу, Слава, — она вытерла слёзы. — Просто не справлюсь. Если ты их не бросишь, потеряешь меня. И я тебя за это не виню, правда. Я бы на твоём месте тоже не бросила. Но и жить так не стала бы.
Она выключила телефон. Села на край кровати, опустив голову. В дверь постучали.
— Аня, иди есть, — мама заглянула в комнату. — Борщ сварила.
Борщ. Обычный обед. Обычный день. Как в другой жизни.
— Сейчас.
Телефон завибрировал — сообщение от Славы: «Я не справляюсь. Они всё рушат. Психуют. Мы тонем».
Она смотрела на эти слова целую минуту. Что-то сломалось внутри — старое, отжившее. И что-то новое начало расти. Не тёплое, не живое. Скорее как корка льда на ране. Защита.
Аня набрала ответ: «Попроси мать забрать их к себе. Хотя бы на время».
Отложила телефон. Оделась, умылась. Вышла к маме.
— Ну что? — спросила та, помешивая борщ в тарелке.
— Не знаю, — Аня села за стол. — Но есть уже могу.
Мама улыбнулась краешком губ. В её взгляде было что-то странное — то ли облегчение, то ли грусть.
— Это уже хорошо. Начало.
Телефон снова завибрировал. «Ты вернёшься домой?»
Аня отодвинула телефон. Дом. Слово, потерявшее смысл. У неё больше не было дома. И не будет — если они не решат всё заново.
— А знаешь, — сказала она маме, — давай встретимся со Славой. В кафе. Вы с папой посидите с близнецами. А мы поговорим. Время пришло.
— Пришло, — кивнула мама. — Только решайте вместе. Не бери всё на себя, как обычно.
Аня задумалась. Решать вместе. Раньше они так и делали. До того, как жизнь навалилась и раздавила.
«Встретимся завтра в 12. В кафе у моей работы. Без детей. Нам надо поговорить».
Отправила сообщение. Села ровнее, расправила плечи. Что-то в ней выпрямлялось. Медленно, со скрипом, как старая пружина. Но выпрямлялось.
Кафе было полупустым — между завтраком и обедом. Слава сидел у окна, крутил в руках зажигалку. Похудел. Под глазами тени, щетина неровная. У Ани внутри что-то дрогнуло — знакомое, тёплое. Но тут же погасло.
Он поднял голову, встал. Неловко дёрнулся, словно хотел обнять, но передумал. Они сели друг напротив друга. Как чужие.
— Как близнецы? — спросил он тихо.
— Нормально. У Миши температура спала. Маша капризничает. — Аня заказала чай, даже не взглянув в меню. — Мальчики?
— Теперь у матери. — Слава отложил зажигалку. — Я отвёз их вчера. Диму пришлось долго уговаривать. Думал, что я их совсем бросаю.
— А ты?
— Остался с ними. На пару дней. Пока не привыкнут.
Они замолчали. Так странно — казалось, говорить не о чем. Хотя раньше болтали часами. О работе, фильмах, планах. Какие теперь планы?
— Я не знала, что будет так, — вдруг сказала Аня. — Когда выходила за тебя. Не представляла.
— Я тоже, — он смотрел в окно. — Думал — справимся. Я платил алименты, но хотя бы мальчишки были с матерью. А теперь... — он пожал плечами. — Кошмар какой-то.
Грубое слово повисло между ними. Но в нём была правда. Чистая, без прикрас.
— Ты вернёшься? — наконец спросил он.
Аня молчала. Смотрела на его руки — рабочие, в мозолях. На кольцо. На царапину под глазом — новую, свежую. Наверное, Кирилл. Вспыльчивый, как отец.
— А ты готов признать, что мы в тупике? — спросила она. — Это не семья, Слав. Это не жизнь. Это выживание.
Он вздохнул. Потом кивнул:
— Да. Мы не вытянем.
Это было странно — услышать, как он признаёт поражение. Слава никогда не сдавался. Упрямый, решительный. Но в этот момент Аня увидела, как он тоже устал. Как выгорел дотла.
— Я их не брошу, — сказал он тише. — Они мои.
— Я знаю, — Аня коснулась его руки. Первый раз за встречу. — И не прошу. Но нам нужно решить. Я тоже не брошу своих.
— Я предлагаю так, — он говорил отрывисто, деловито. — Мать согласна забрать старших к себе. Временно. На полгода, может, год. Я буду помогать ей, приезжать часто. А ты с близнецами останешься в нашей квартире. Я буду вахтами работать, деньги высылать. А потом... посмотрим. Может, всё наладится. Может...
Он не договорил. Не было смысла. Они оба понимали — разъехавшись, уже не съедутся. Что-то разбилось, треснуло. И это уже не склеить.
— Давай так и сделаем, — кивнула Аня. — Я вернусь домой. Ты будешь приезжать. К нам. К близнецам. Работать.
— А мы? — он поднял глаза.
— А мы... — она замялась. — Мы попробуем. Не рвать сразу. Дать себе время. Понять.
Он кивнул. Нашарил её руку, сжал. Она не отняла.
— Прости, — вдруг сказал он хрипло. — Я не думал, что так выйдет.
— Я тоже, — она улыбнулась краешком губ. — Мы просто жили.
Они вышли из кафе, остановились у тротуара. День был прохладным, но солнечным. Май на пороге. Новый месяц, новая жизнь. Не та, о которой мечтали. Но та, которую выбрали.
— Значит, решили, — Слава сунул руки в карманы. — Мальчишки остаются у матери. Ты вернёшься в квартиру. А дальше...
— Дальше видно будет, — закончила Аня.
Они не обнялись на прощание. Не поцеловались. Просто кивнули друг другу, как деловые партнёры. И разошлись — в разные стороны.
Иногда любовь не умирает — её просто заглушает жизнь. И если ты не сбежал — ты уже герой. Но это не значит, что ты победил.
Вот в этой истории папа, честно говоря, вызывает уважение:
Подпишитесь, чтобы не пропустить новые истории!