— Нина, вот. С фисташками. Ты всегда их любила.
Володя протиснул на стойку моего цветочного киоска картонную коробку с зелёной ленточкой. Не глядя в глаза. Его куртка распахнута настежь, хотя октябрьский ветер гонял по улице жёлтые листья.
Я промолчала. Секатор в руках щёлкнул, срезая шип с розы.
— Тебе даже записку положил, — Володя потёр шею. — Внутри.
— Зачем? — Я наконец оторвалась от цветов.
Володя переступил с ноги на ногу. Его ботинки оставили на полу мокрые следы, похожие на запятые.
— У нас с Леной пятнадцатилетие. Сегодня.
Пальцы сами сжались на ручке секатора. Пятнадцать лет назад он собрал вещи в спортивную сумку. А теперь стоит передо мной с тортом.
— Подумал, тебе тоже будет приятно.
— Приятно? — Моя бровь дрогнула.
— Ну, чтобы не сидела там одна, в четырёх стенах. Праздник всё-таки.
В киоске стало тихо. Только вода капала из крана в ведро с обрезками стеблей. Кап. Кап. Звук резал уши, как упрёк.
— То есть, ты принёс мне торт, чтобы я не мешала вам праздновать годовщину?
Он сглотнул. Кадык дёрнулся, выдавая смятение.
— Ты не так поняла. Я хотел...
— Убрать с совести пятнышко, — я положила секатор на стол. — Спасибо, что вспомнил.
Володя выдохнул, словно выполнил трудную работу, и попятился к выходу. Дверь звякнула колокольчиком.
Я осталась один на один с тортом и мыслью: «Тридцать лет вместе, двое детей, и всё, что мне досталось — угощение по случаю чужого счастья».
Коробка открылась с тихим шелестом. Торт внутри — идеальный круг из крема с фисташками. Аккуратный, как его новая жизнь без меня. И записка крупным почерком: «Ты заслуживаешь счастья».
— Какое великодушие, — прошептала я, ощущая, как что-то трескается внутри.
Колокольчик снова звякнул. Женщина в красном пальто, с прядями, выбивающимися из-под берета.
— У вас есть белые лилии?
— Конечно, — я выпрямила спину, отодвинула торт. — Для какого случая выбираете?
— Проводы. Моя свекровь... — женщина заправила прядь за ухо. — Непростой была человек, но уважение отдать нужно.
Я кивнула и достала четыре крупные лилии.
— Знаете, — сказала вдруг покупательница, глядя на торт, — она тридцать лет запрещала мужу видеться с его первой женой. Боялась, что уведёт. А теперь думаю: может, стоило позвать её на чай? Всё равно никто никому не угроза, когда чувства остыли.
Женщина ушла с лилиями, а я осталась с тортом и мыслью, которая кольнула острее шипа: «Они до сих пор считают меня угрозой?»
Вечером мобильный зазвонил — дочь из Питера.
— Мам, как ты?
— Нормально, Леночка. Отец твой заходил. Торт принёс.
— Зачем? — в её голосе прозвучала тревога.
— У них с Еленой годовщина. Пятнадцать лет.
Повисло молчание.
— Не переживай, ладно? — наконец сказала дочь. — Он всегда был... бестактным.
— Я не переживаю, — ответила я и впервые за много времени поймала себя на том, что это правда.
Глядя на торт, я почувствовала не обиду. Словно ключ повернулся в заржавевшем замке.
Пальцы сами потянулись к телефону. Номер Галины, соседки с пятого этажа. Единственной, кто ни разу не сказал мне: «Пора жить дальше».
— Галь, зайдёшь на чай? Тут у меня торт появился. С историей.
— Он что, прямо так и сказал? — Галина застыла с чашкой в руках, уставившись на торт с прищуром.
Я обхватила кружку ладонями. Тепло помогало унять предательскую дрожь.
— Сказал, что не хочет, чтобы я сидела одна в праздник, — я хмыкнула. — В их праздник, Галь. В день, когда он ушёл к другой.
Соседка издала звук, похожий на рычание. Её короткие волосы казались наэлектризованными от возмущения.
— Знаешь, чем он всегда был? Мастером оправданий. Делает гадость, а потом убеждает себя, что это высшая форма заботы.
Торт так и стоял нетронутый. Зелёная лента валялась рядом — смятая, как моё достоинство все эти годы.
— Хочешь попробовать? — я протянула нож, больше из вежливости.
Галина решительно отодвинула тарелку.
— Это как подарок с подвохом. Вроде даёт, а на самом деле забирает последнее — твоё спокойствие.
Я вдруг рассмеялась, и в этом смехе что-то надломилось внутри. Я увидела наш с Володей брак без приукрашиваний.
— Представляешь, я ведь до сих пор в памятные даты не выхожу из дома. Будто он вернётся и заметит, что я храню верность нашему прошлому.
— А он бы заметил?
Вопрос ударил точно в цель. Перед глазами пронеслись картинки: я в кухне колдую над его любимым пловом, а он молча листает газету. Телевизор гремит громче наших редких фраз.
— Нет. Он никогда не видел дальше своего носа.
— То-то и оно, — Галина поставила чашку с громким стуком. — Когда мой Пётр исчез с горизонта, восемь лет назад, ни одной открытки внукам, ни звонка на дни рождения. А я всё казнила себя — может, не так готовила, не так стирала?
— И как ты перестала?
Галина улыбнулась. Морщинки собрались у глаз, как лучики солнца.
— Записалась в художественную студию. В шестьдесят два — с кистями и красками! Сын крутил пальцем у виска, соседки шушукались. А я рисовала. Криво, косо.
Я смотрела на подругу и удивлялась. Как не замечала этого внутреннего света?
— И что ты рисуешь?
— Свою жизнь. Без чужих теней, — Галина поднялась и прошлась по кухне пружинистым шагом. — Нинка, выкинь этот торт. И забудь эти пятнадцать лет, как страшный сон. Тебе шестьдесят два — это же только первая страница твоей настоящей истории!
Телефон зазвонил, словно подслушивал. На экране высветилось: «Володя».
— Не отвечай, — Галя сжала руку в кулак.
Но я уже нажала зелёную кнопку.
— Нин, ты как там? Торт пришёлся по вкусу? — его голос сочился фальшивой бодростью.
— С подругой сижу, — ответила я, глядя на Галину. — О жизни разговариваем.
— С какой ещё подругой? — в его голосе прорезалось неподдельное удивление.
— А ты и не знаешь, — слова полетели легко, будто крылья расправились. — У меня теперь много всего нового.
На том конце возникла пауза.
— Я просто хотел убедиться, что у тебя всё... нормально.
— Лучше, чем нормально, Володь. Празднуйте без оглядки.
Я отключилась и посмотрела на притихшую Галину. Она улыбалась, как заговорщица.
— «Какая ещё подруга?» — передразнила я его интонацию. — Живёшь пятнадцать лет через дорогу и даже не представляешь, что у меня есть своя жизнь.
Галина накрыла мою руку своей - тёплой и шершавой от красок.
— Завтра в нашей студии день открытых мастер-классов. Пойдёшь?
Я посмотрела на торт, на измятую ленточку, на замолчавший телефон.
— Знаешь, — сказала я, чувствуя, как внутри распрямляется что-то давно согнутое, — я всегда мечтала попробовать рисовать пейзажи. Настоящие, яркие.
Художественная студия «Акварель» оказалась бывшей квартирой на первом этаже панельной пятиэтажки. Две комнаты со снесенной перегородкой, большие окна и десяток мольбертов.
— Проходи, не стесняйся, — Галина подтолкнула меня в спину.
Я замерла на пороге. Вокруг стояли женщины, большинство — мои ровесницы. Морщинки вокруг глаз, руки, познавшие и стирку, и готовку.
И все рисовали. Кто сосредоточенно хмурился, кто улыбался своему холсту. На стенах висели картины — неидеальные.
— Галочка, ты кого привела? — к нам подошла женщина в синем переднике с кляксами краски.
— Это Нина, моя соседка. Решила к нам присоединиться.
Женщина протянула руку.
— Анна Павловна. Здесь я главная по испорченным холстам и нервам.
Мы рассмеялись, и мое напряжение начало таять.
— Я никогда не рисовала, — призналась я. — Даже в школе учитель меня жалел за корявые натюрморты.
— Вот и отлично, — Анна Павловна подмигнула. — У тебя нет испорченного вкуса. Чистый лист. В нашем возрасте это редкость. Садись к окну, там хороший свет.
Я устроилась у мольберта и взяла в руки кисть. Что мне рисовать? Цветы? Я столько лет работала с ними, что это казалось продолжением рабочего дня.
— Рисуй то, что чувствуешь, — словно прочитав мои мысли, сказала Анна Павловна. — Думай о том, что хочешь выразить.
Я посмотрела в окно. На детской площадке возилась малышня. Бабушка в красном платке следила за внуком, ковыряющимся в песочнице. За спиной у нее стоял высокий мужчина, видимо, сын, уткнувшийся в телефон.
Набрав на кисть красную краску, я провела линию — цвет платка той бабушки. Потом добавила синий — небо над площадкой. Жёлтый — осенняя листва.
— Нина, а кем ты работаешь? — спросила женщина у соседнего мольберта.
— В цветочном киоске, — ответила я, не отрываясь от холста. — Уже двенадцать лет.
— Надо же, и я всю жизнь с цветами, — женщина улыбнулась. — В ботаническом саду смотрителем. Выйдя на пенсию, думала с ума сойду от тишины. Пока сюда не пришла.
Моя кисть замерла.
— И как, помогло?
— Ещё как, — она кивнула на свою картину. — Видишь, рисую оранжерею. А в ней — себя, молодую. Представляешь, я вдруг вспомнила, какой была в двадцать пять.
Я посмотрела на её холст. Женская фигура среди пышных растений светилась каким-то внутренним светом.
— А я себя уже и не помню такой, — призналась я. — Всё время была чьей-то тенью: сначала мамы, потом мужа...
— А теперь?
Вопрос застал меня врасплох. Кем я стала теперь? Кто я без чужого имени и статуса?
Мой телефон завибрировал. Сообщение от Володи: «Как торт? Елена интересуется».
Я отложила кисть. Повернула холст к окну. На нём была не детская площадка, а что-то своё — буйство красок, прорывающихся сквозь тёмный контур.
— Теперь я, кажется, становлюсь собой, — сказала я, глядя на свою первую картину.
Анна Павловна остановилась за моей спиной.
— Знаешь, что я вижу? — она указала на мой холст. — Женщину, которая выходит из тени.
Все смотрели на мою мазню.
— Это называется «прорыв», — продолжила Анна. — Когда внутреннее вырывается наружу, несмотря на все преграды.
Я почувствовала, как горят щёки.
— Это просто случайность. Я не умею рисовать.
— Никто из нас не умеет, — рассмеялась женщина, рисовавшая оранжерею. — Мы тут не картины создаём, а себя заново открываем.
Вернувшись домой, я поставила свой кривой рисунок на кухонный стол. Рядом всё ещё стоял нетронутый торт.
Телефон снова завибрировал. Володя: «Нина, ты получила мое сообщение? Елена спрашивает про торт».
Я взяла телефон и открыла камеру. Сфотографировала свою картину и отправила ему.
«Торт ещё не пробовала. Была занята».
— Это что за мазня? — голос Володи из домофона застал меня врасплох.
Я застыла с полотенцем в руках. Только вышла из душа, волосы влажные, на плечах банный халат с потёртыми манжетами.
— Володя? Сейчас почти девять вечера.
— Открывай. Разговор есть.
Впустить? Не впустить? Пятнадцать лет он не переступал порог этой квартиры, а тут вдруг нарисовался на пороге.
— Я не одета.
— Нина, не выдумывай. Пять минут всего.
Я нажала кнопку и пошла в прихожую. Звонок в дверь раздался почти мгновенно, словно он взлетел по лестнице.
Володя стоял на пороге — та же куртка, что и в цветочном киоске, только под мышкой зажата газета, свёрнутая в трубку. Окинул меня взглядом с головы до ног.
— Извини за вторжение, — буркнул он без тени раскаяния.
Я молча отступила, пропуская его. Он прошагал прямиком на кухню, не разуваясь. Цеплялся взглядом за всё новое: бордовые занавески, сменившие прошлым летом старые цветастые шторы, кофеварку от дочери, мой рисунок на столе.
— Что это за абстракция? — он ткнул пальцем в холст.
— Моя картина.
— Я понял, что не Васнецов, — хмыкнул он. — Когда ты рисовать взялась?
— В субботу.
Володя без приглашения опустился на стул. Его взгляд упал на торт, всё ещё нетронутый в коробке.
— Даже не попробовала? — в его голосе проскользнула задетость.
— Руки не дошли.
— А малевать было время?
Я прислонилась к холодильнику, скрестив руки на груди. От его тона, от самого факта вторжения внутри поднималась волна возмущения.
— Володя, зачем пришёл?
Он постучал пальцами по столешнице, сморщил губы, будто лимон откусил.
— Елена расстроилась.
— Из-за чего?
— Из-за твоей... этой, — он махнул рукой в сторону холста. — Думает, ты издеваешься.
Я вскинула брови.
— Не понимаю, как мой рисунок может задеть твою жену?
— Она решила, что это какой-то намёк. Что ты специально так ответила. Не поблагодарила за торт, прислала эту странную фотографию.
В кухне повисла тишина. Только холодильник тихо урчал, как старый кот. Я смотрела на человека напротив и не узнавала того, с кем когда-то делила жизнь.
— Ты сейчас серьёзно? Ты пришёл разбираться из-за того, что твоя нынешняя жена обиделась на мою первую в жизни картину?
Он поёжился, словно от сквозняка.
— Ты не понимаешь. Она решила, что ты специально. Что это какое-то колдовство.
Я не выдержала и рассмеялась. Громко, от души.
— Колдовство? Мне шестьдесят два, у меня суставы ноют к дождю и давление скачет. Какое колдовство?
Он смотрел исподлобья, как нашкодивший подросток.
— Всегда так — смеёшься, когда я о серьёзном.
— А ты всегда серьёзен, когда несёшь чепуху, — ответила я и вдруг поняла, что больше не боюсь его задеть или обидеть.
Володя поднялся, одёрнул куртку.
— Я хотел по-человечески. Без обид. Торт принёс, думал, обрадуешься.
— А я и обрадовалась, — сказала я спокойно. — Только не торту.
— А чему тогда?
Я открыла холодильник, достала минералку, налила в стакан. Пузырьки газа лопались о стенки — тихо, но отчётливо в напряжённой тишине.
— Тому, что наконец-то поняла — я больше не тень в твоей жизни. И не обязана радоваться объедкам с вашего праздничного стола.
Лицо Володи пошло пятнами.
— Вот! Вечно выкручиваешь! Я от души хотел, а ты...
— Володь, — перебила я, — если от души, то почему Елена проверяет, съела ли я торт? Почему тебя волнует её реакция на мой рисунок? Ты ведь не мне угождал, а своему спокойствию.
Он замер посреди кухни — растерянный, как ребёнок, у которого отобрали любимую игрушку.
— Знаешь что, — процедил он наконец, направляясь к выходу. — Делай что хочешь. Рисуй свои каляки-маляки. Только потом не жалуйся, что одна.
Дверь хлопнула. Я осталась на кухне с недопитой минералкой, в халате, с влажными волосами.
И впервые за много лет ощутила что-то похожее на полёт.
Я взяла телефон и набрала Галину.
— Галь, а в вашей студии есть краски поярче акварели? Мне кажется, для следующей картины мне нужны совсем другие цвета. Такие, чтобы всё прошлое перекрыли.
— Нина Алексеевна, правда, что вы в художники подались? — спросила Марина, покупая букет белых хризантем .
Я перевязывала цветы лентой, пряча улыбку.
— Ну какой из меня художник, Мариночка. Для себя балуюсь.
— А Галина Петровна с пятого этажа рассказывала, что вы в их студии такое нарисовали — все только ахали.
Я рассмеялась, затягивая бант.
— Галка выдумщица. Обычные цветные пятна.
— Я видела фотографию, — Марина наклонилась над прилавком и понизила голос. — На её телефоне. Там что-то такое... живое. Будто кто-то выбирается из клетки.
Я замерла с ножницами в руках. Неужели так заметно? То, что бурлило внутри, когда краска растекалась по холсту?
— Кстати, ваш бывший муж к Галине приходил, — добавила Марина, принимая букет. — Спрашивал про студию. Где находится, кто там преподаёт.
Внутри что-то ёкнуло.
— Когда?
— Вчера вечером. Я Жульку выгуливала, видела, как он у подъезда топтался. Потом Галина во дворе рассказала.
Весь день эта новость не давала покоя. Зачем Володя искал студию? Хотел убедиться, что я не сочиняю? Или вынюхивал, какие там картины я рисую?
Вечером я вернулась домой и замерла на пороге. Около двери стояла коробка. И записка: «За вчерашнее. Володя».
Я открыла коробку. Внутри лежал не торт, а набор акриловых красок, кисти и маленький холст.
Телефон зазвонил, словно ждал за углом.
— Получила? — голос бывшего звучал непривычно тихо.
— Да, — я зашла и присела к столу, разглядывая неожиданный подарок. — К чему это, Володь?
— Елена сказала, что я вёл себя по-свински. И что если тебе нравится рисовать, то... это здорово.
— Спасибо, — сказала я. — Но не стоило.
Мы помолчали. В трубке слышалось его дыхание — такое знакомое и такое далёкое теперь.
— У тебя скоро день рождения, — сказал он вдруг. — Я помню.
— Да, через неделю, — я невольно улыбнулась. — Буду отмечать с новыми подругами из студии.
— Правильно, — в его голосе мелькнуло что-то похожее на облегчение. — Так и надо, Нин.
Когда разговор закончился, я долго сидела, глядя на краски. Потом решительно отодвинула коробку. Нет, не то. Не так.
Я набрала номер дочери.
— Леночка, помнишь, ты звала меня в Питер на день рождения? Я согласна.
На том конце восторженно вскрикнули.
— Правда? Мамочка, как здорово! А цветочный киоск? Ты же всегда говорила, что не можешь его оставить...
— Теперь могу, — твердо ответила я. — Всё могу.
Я приклеила к почтовым ящикам объявление: «Отдам даром торт с фисташками. Не вскрывался, срок годности в норме. Квартира 47».
Вечером в дверь позвонили. На пороге стояли парень и девушка из соседнего подъезда.
— Здравствуйте! Мы по поводу торта, — девушка смущённо теребила рукав свитера. — Хочется сладкого, а с финансами напряжёнка...
— Заходите, — я пропустила их на кухню.
Парень сразу заметил холст на столе — мою третью картину, с размашистыми мазками цвета моря и заката.
— Ого! Вы рисуете?
— Недавно попробовала, — я достала торт из холодильника.
— А что это? — девушка кивнула на полотно.
Я взглянула на своё творение новыми глазами.
— Это я. Просто я.
Когда они ушли с тортом, я написала Володе: «Спасибо за краски. И за торт тоже. Он помог мне увидеть главное».
В день отъезда к дочери я столкнулась с ним у подъезда. Он нёс пакет с продуктами, увидел меня с чемоданом и застыл.
— Уезжаешь?
— В Питер, день рождения отмечать, — я улыбнулась. — Вернусь и снова буду рисовать. У меня, говорят, неплохо получается.
Он кивнул, переминаясь с ноги на ногу, как тогда, в цветочном киоске.
— Нин, я хотел сказать...
— Не нужно, — я качнула головой. — Всё правильно складывается.
Он смотрел так, словно увидел незнакомку.
— Ты другая.
Я улыбнулась и крепче сжала ручку чемодана.
— Я всегда была другой. Просто никто этого не видел. Даже я сама.
***
Если рассказ отозвался — подписывайтесь. Спасибо.
***