Всю ночь ветер выл в печной трубе, словно неупокоенная душа, а младенец кричал так, что у Маруси сердце рвалось на части.
Ребёнок горел в огненной лихорадке, синие прожилки под кожей ползли к сердцу — порча , шептались соседки.
Перед рассветом Маруся завернула дитя в вышитый обережный плат, крепко привязала к груди и пошла сквозь метель к бабке Агафе , что жила за три версты, у Чёрного брода.
Сугробы были по пояс, снег слепил глаза, но она шла, падала, царапала руки в кровь о наст — и снова поднималась.
- Лишь бы жил… — твердила она, и слёзы тут же леденели на щеках.
Когда силы уже оставляли её, а ноги подкашивались, она увидела волчий след.
Большой, страшный. Зверь шёл рядом, невидимый в белой круговерти.
— Забери меня, но его пощади! — взмолилась она в пустоту.
И вдруг — огонёк. Сквозь снежную пелену забрезжил тусклый свет. Избушка Агафы.
Маруся ввалилась в избу, едва переводя дух. Дверь с треском захлопнулась за ней, а ветер ещё долго скрёбся в ставни, будто просился внутрь.
— Бабка Агафа!— голос её сорвался на шёпот. — Спаси дитя…
Старуха, сгорбленная, как корень векового дуба, не спеша поднялась от прялки. Её глаза, мутные, будто затянутые пеленой, скользнули по ребёнку — и вдруг прояснились.
— Неси сюда.
Она развернула плат, и губы её дрогнули. На груди младенца синеватые жилки сплетались в знак— будто паук раскинул лапы.
— Кто сглазил? — прошипела Агафа.
— Не знаю… — Маруся упала на колени. — Вчера у колодца чужая баба воду просила, а я… я ей подала…
— А после дитя заплакало?
— Да… Да как подменили!
Старуха хмыкнула, повернулась к печи и швырнула в огонь щепоть сушёного чертополоха.
Дым сразу потянулся густой, горькой струёй.
— Слушай и не перечь.
Агафа взяла ребёнка, трижды обнесла его по солнцу над дымящейся травой, приговаривая:
«Как дым в небо уходит, так и хворь из тела вон идёт.
Не я выговариваю — мать-земля забирает».
Разломила печную головёшку, бросила чёрный уголёк в чашку с водой. Пальцем, испачканным в саже, провела крест на лбу младенца:
«Чёрное — в землю, светлое — к солнцу.
Кровь чиста, душа цела».
Достала из-под подушки красную шерстяную нить , обвила ею запястье ребёнка, а потом — резко перерезала ножом (но кожу не задела). Нить упала в огонь, сверкнув синим пламенем.
«Ниточка рвётся — порча тронется!»
Затем Агафа вдруг схватила Марусю за руку и ткнула пальцем в грудь:
— Ты ему жизнь назад вымолила. Но плата будет.
— Всё отдам!
— Не тебе решать.
Через год придёшь и принесёшь то, что самой дороже.
Маруся кивнула, не понимая. А старуха уже качала ребёнка, напевая что-то древнее, от чего мурашки бежали по спине.
До утра ребёнок спал, дыхание было ровное. Синева сошла, будто её и не было.
— Иди, — сказала Агафа, устало опускаясь на лавку. — Да смотри… Не оглядывайся.
Маруся шагнула за порог. Солнце било в глаза, а за спиной, из трубы избы, чёрный дым ещё клубился — будто что-то горело там… что-то не из этого мира.
Год прошёл. Ребёнок рос крепким, смеялся звонко, и только на левой груди у него остался слабый след — будто тень от тех синих жилок.
Маруся старалась не думать о словах Агафы, но в ночь, когда луна стала полной, знахарка сама пришла к ней во сне.
— Приноси, что обещала.
Утром Маруся взяла свою свадебную рубаху — единственную ценную вещь, что у неё осталась, — и пошла к Чёрному броду.
Агафа ждала её у старой осины с выдолбленным дуплом.
В нём лежали кости птиц, пучки трав и тлеющие угли.
— Ты думала, я золото возьму? — прошамкала старуха. — Нет. Ты принесла то, что дороже.
Она протянула руки к ребёнку, которого Маруся , дрожа, держала за плечо.
— Его?— у женщины перехватило дыхание.
— Нет, дура. Его имя.
- Порча, которую наслали на младенца, была «привязана» к имени. Чтобы разорвать путы, нужно было «отдать» имя — то есть дать ребёнку новое, «неприкаянное», не записанное ни в одном мире.
— Зови его теперь «Лука», — сказала Агафа, бросая в дупло клочок бересты с прежним именем. Оно вспыхнуло синим пламенем. — А старое теперь моё .
— Зачем тебе?..
— Чтобы тот, кто наслал порчу , искал его у меня.
— Старуха оскалила единственный зуб. — А я уж разберусь.
Апрельское солнце лилось через стёкла, золотя края подушки.
Маруся потянулась, чувствуя, как тёплый луч гладит её щёку, будто шепчет: «Проснись, всё хорошо».
За окном воробьи устроили переполох в только что распустившемся жасмине.
Где-то запел дрозд — звонко, настойчиво, словно торопился рассказать миру: «Живи!»
Она повернулась. На краю кровати сидел Лука, уже одетый, и серьёзно нанизывал бусины на нитку — подарок Агафы.
— Мам, — ткнул пальцем в окно, — глянь! Грачи прилетели!
А в сенях гремел самовар. Свекровь, как всегда, ворчала на кота, стаскивающего только что испечённый хлеб со стола.
Маруся закрыла глаза. Вспомнила ту метель , волчьи следы, дрожащие руки над ребёнком...
— Спасибо, — прошептала в пустоту. Небу?
Судьбе?
Бабке Агафе?
Лука вдруг обнял её за шею, пахнущий молоком и мальчишечьим потом .
— За что? — удивился.
— За то, что живы.
Эпилог.
Лука вырос здоровым. А Маруся до конца дней носила под сердцем лёгкий холодок, будто кто-то иногда шептал там её сыном... старым именем.
Но это уже другая история .