— Ты опять решила свою знаменитую уху варить? Можно подумать, кто-то просил, — Григорий сидел за столом, даже не поднимая глаз от газеты.
Анна промолчала, продолжая методично чистить картошку. Нож в её руках двигался быстро, точно, шкурка падала в раковину тонкой спиралью.
— Третий день рыбой дом провонял. Проветрить нельзя, что ли? — он шумно перевернул страницу.
— Окно я открывала. Три раза за утро, — Анна говорила тихо, словно сама с собой. — Проветрить-то можно, только толку мало. Рыба она такая, пахнет.
— И зачем варить то, что пахнет? Голова от этого запаха раскалывается.
— Раньше не раскалывалась.
— Раньше много чего было по-другому! — Григорий хлопнул ладонью по столу, газета смялась. — Раньше ты меня слушала, а не делала всё по-своему.
Анна посмотрела на мужа — морщины прорезали его лицо, как борозды сухую землю. Седые волосы топорщились, как у петуха. Раньше она находила это забавным, называла его "мой петушок". Теперь это слово застревало в горле.
— Я твою любимую рыбу взяла. Судак.
— Судак? — он фыркнул. — Это когда было-то? Лет тридцать назад?
— Сорок два года назад ты сказал, что это самая вкусная рыба, — она положила очищенную картошку в миску с водой. — На нашем третьем свидании.
— И ты, конечно, запомнила, — Григорий хмыкнул, но голос его стал мягче.
— Запомнила, — кивнула Анна. — И то, как ты петухом ходил, когда мне ту огромную щуку к сапогу прицепил. Думал, испугаюсь, а я вместо этого её за жабры схватила.
— Не было такого!
— Было, было, — Анна тонко улыбнулась, не поднимая глаз от разделочной доски. — Ещё тот петух был, задиристый. Но всё равно в Дом культуры со мной пошёл.
— Да потому что ты обиделась тогда! Ходила надутая, как индюшка.
— Разве ж я обиделась? Это ты ходил злой, потому что твоя шутка не удалась, — Анна принялась резать лук.
— Ты даже не помнишь толком, что было, — буркнул Григорий. — Сочиняешь тут басни.
— Не басни, а уху. И помню я всё хорошо.
Он снова взялся за газету, но теперь не читал, а скорее прятался за ней. За сорок пять лет совместной жизни Анна выучила каждый его жест.
— Ты за продуктами ходила? На рынок? — спросил он после паузы.
— Ходила. И за хлебом тоже. Свежий, только сегодня утром привезли.
— С рынка четыре остановки, а ты и палку не взяла. Ноги-то не держат уже толком.
— Коленки скрипят, это да, — согласилась Анна. — Но автобус прямо до рынка идёт. А там продавщица помогла, сумку донесла.
— Какая-такая продавщица?
— Новенькая. Молоденькая такая, улыбчивая, — Анна тихонько вздохнула, вспоминая. — Так похожа на нашу Ленку в молодости. Такая же быстрая, вертучая.
Григорий поморщился при упоминании дочери, но смолчал. Их Ленка жила теперь далеко — за тысячу километров, в Новосибирске. Двое внуков, муж-инженер, по телефону раз в неделю звонит. И на Новый год, и на дни рождения — открытки.
— Зря ты Машеньке вчера не ответил, — Анна вытерла руки полотенцем. — Она так хотела с тобой поговорить. Соскучилась.
— С чего это она вдруг соскучилась? — фыркнул Григорий. — Раньше не скучала, когда на день рождения не приезжала. Видеоигрушки свои вместо деда выбрала.
Анна поджала губы, надела очки и принялась шинковать морковь — тонкой соломкой, аккуратно. Мама ещё учила: в уху всё мелко резать надо, чтоб навар был богаче.
— Ей четырнадцать, Гриш. В этом возрасте не до бабушек с дедушками.
— А ты всё оправдываешь её! Как и Ленку свою вечно выгораживала! — Григорий поднялся, газета упала на пол.
— Она и твоя внучка тоже, — Анна спокойно продолжала шинковать. — И дочка наша, а не только моя.
— Ну да, конечно! Ты такую кашу заварила, а теперь делаешь вид, что всё нормально!
Григорий постоял ещё немного, глядя на жену, потом махнул рукой и вышел из кухни, едва не хлопнув дверью. Только в последний момент придержал её — стёкла старые, могут вылететь.
Анна положила нож, сняла очки и вытерла уголки глаз полотенцем.
Анна достала из холодильника судака, купленного утром на рынке. Рыба была красивая — с золотистым отливом, она напоминала те давние времена, когда они с Гришей ездили на рыбалку каждые выходные. Тогда он сам готовил уху, а она сидела рядом и смотрела на огонь.
Сейчас дрова заменил газ, костёр — плита, а счастливые молодые люди превратились в двух стариков, которые почти не разговаривают друг с другом.
Размышляя об этом, Анна принялась потрошить рыбу. Годы научили её делать это точными движениями. Выпотрошенная тушка легла на разделочную доску, и женщина замерла на мгновение, положив руку на холодную рыбью спину.
— Когда это началось? — спросила она тихо у пустой кухни. — Когда мы перестали разговаривать?
В доме было тихо, лишь настенные часы отстукивали секунды. Старые часы — свадебный подарок от Гришиных родителей. Тогда эти часы казались невероятно старомодными, но Гриша настоял, чтобы они висели в их доме.
— Ты теперь моя семья, — сказал он тогда. — А это — память о моей прежней семье.
А теперь они снова стали прежней семьёй — каждый сам по себе.
Анна вздохнула и взяла нож. Рыбья голова отделилась одним точным движением. Этому тоже научил Гриша. "В голове вся соль, — говорил он. — Голову отдельно вари, так уха наваристее будет".
Кастрюля с водой уже стояла на плите. Анна положила туда голову, хвост, плавники. В отдельную миску отправила филе — его добавлять потом, в самом конце, чтобы не разварилось.
В прихожей зазвонил телефон. Анна вытерла руки и пошла отвечать, но Григорий уже взял трубку.
— Алло, — его голос звучал сухо, официально.
Анна остановилась в дверях кухни, прислушиваясь. По напряжённой спине мужа она уже поняла, кто звонит.
— Здравствуй, Маша, — сказал он после паузы. — Нет, я сейчас не могу говорить. Бабушка занята, готовит.
Он помедлил и добавил:
— Уху. Ту самую. Нет, не знаю, когда освободится.
Анна подошла ближе.
— Дай мне трубку, Гриш.
Он протянул ей телефон, не глядя в глаза, и вернулся в свою комнату.
— Машенька, здравствуй, родная моя.
— Ба, привет! — голос внучки звенел от радости. — Ты правда уху варишь? Ту самую, с укропом и лавровым листом?
— Ту самую, — Анна улыбнулась, прижимая трубку к уху. — Для деда стараюсь.
— А дед опять не хочет разговаривать? — в голосе девочки промелькнула обида. — Я ему уже третий раз звоню.
— Он просто устал, золотко. Годы берут своё.
— Как будто я его утомляю, — вздохнула Маша. — Он меня любит вообще?
Анна посмотрела в сторону комнаты, где скрылся Григорий.
— Конечно, любит. Просто не умеет это показывать. Особенно сейчас, когда старый стал.
Вернувшись на кухню, Анна обнаружила, что вода в кастрюле уже закипела. Она убавила огонь и бросила горсть лука, морковь и лавровый лист. Запах наполнил кухню, и где-то в глубине души защемило от воспоминаний.
Григорий снова появился в дверях, прислонился к косяку.
— Что Машка хотела? — спросил он как бы между прочим.
— Спрашивала, как мы тут, — Анна помешивала бульон, не поворачиваясь. — Говорит, что соскучилась.
— По телефону все хороши, — буркнул он, но к столу подошёл, сел.
На кухне повисла тишина. Только бульон тихо побулькивал, да часы отсчитывали время. Когда-то они умели разговаривать часами, а теперь даже пять минут молчания казались невыносимыми.
— Мне Маша сказала, — наконец произнесла Анна, — что они с Ленкой на Новый год приехать хотят.
— Новый год через полгода, — Григорий поводил пальцем по клеёнке, стирая несуществующие крошки. — Опять пообещают и не приедут.
— В этот раз точно приедут, — Анна добавила щепотку соли в бульон. — У Ленки отпуск совпадает.
— Ага, конечно, — Григорий фыркнул. — Как тогда, на твой юбилей? Тоже отпуск был, только в последний момент что-то там случилось.
Анна промолчала. День рождения три года назад, семидесятилетие — без дочери, без внуков. Только торт на двоих, да поздравительная открытка, пришедшая на неделю позже. Обидно было до слёз.
— Ты же сама всё прекрасно понимаешь, — продолжил Григорий. — Им до нас дела нет. Своя жизнь, свои заботы. Зачем себя обманывать?
— Не обманываю я себя, — Анна сняла пенку с бульона. — Но и не отталкиваю. А ты только и делаешь, что ворчишь, когда Маша звонит. Вот она и думает, что ты её видеть не хочешь.
— Мне надоело ждать, понимаешь? — Григорий стукнул ладонью по столу. — Каждый раз надеяться, что вот теперь-то придут, приедут. А потом опять обещания, отговорки... Только душу рвать.
Анна отправила в бульон картошку, помешала.
— Я просто устал, — добавил он тише. — Мы для них — отработанный материал. Вырастили, в люди вывели, а теперь можно и забыть.
— Не говори так, — Анна повернулась к нему. — Они любят нас. Просто у них своя жизнь теперь.
Григорий только рукой махнул.
— То-то ты Машке про меня наговорила, да? Что я старый стал, из ума выжил.
— Ничего такого я не говорила! — Анна возмутилась.
— А что тогда? — он прищурился.
— Сказала, что ты устал, — Анна вернулась к плите. — И что любишь её, просто показать не умеешь. Особенно сейчас.
— Ох, спасибо, что хоть умалишённым меня не выставила, — съязвил Григорий.
В кухне снова стало тихо, только бульон побулькивал. Потом Григорий вдруг спросил:
— А она что, правда думает, что я её не люблю?
Голос его звучал неожиданно мягко, почти растерянно. Анна остановилась с половником в руке.
— Конечно, думает, — сказала она наконец. — Ты с ней не разговариваешь, трубку не берёшь.
— Но я же не потому, что не люблю, — он вдруг стал похож на того молодого Гришу, которого она знала раньше. — Я просто... не знаю, о чём с ней говорить. Что сказать? «Как дела в школе?» — Так она меня в ответ своими этими гаджетами засыплет, словами непонятными. А я в них не разбираюсь.
— Можно просто спросить, как у неё дела, — улыбнулась Анна. — И слушать. Даже если не понимаешь.
— Выходит, я старый дурак, — вздохнул Григорий.
Анна усмехнулась, но ничего не сказала. Вместо этого она начала мелко нарезать свежий укроп.
— Не улыбайся так, — проворчал Григорий, но уже без злости. — Я знаю, что ты думаешь.
— Я думаю, что нам повезло, — Анна бросила укроп в похлёбку. — У нас есть время всё исправить. Хотя бы попытаться.
— А что исправлять-то? — спросил Григорий, и в его голосе Анна услышала искреннее недоумение.
Анна замерла с ножом в руках. Вопрос мужа застал её врасплох. Что исправлять? Она оглянулась на Григория, который сидел за столом, подперев щеку рукой, и внимательно смотрел на неё. В его взгляде не было насмешки — только искреннее недоумение.
— То, что мы почти перестали разговаривать, — ответила она наконец. — То, что живём как соседи, а не как муж и жена. То, что ты злишься постоянно.
— Я не злюсь, — возразил Григорий. — Просто говорю, как есть.
— Ты говоришь не как есть, а как тебе кажется, — Анна положила филе судака в бульон. — И делаешь так, что всем вокруг становится плохо. Мне, Ленке, Маше...
— Значит, я во всём виноват? — он прищурился.
Анна вздохнула. Вот так и начинались их ссоры — стоило ей сказать хоть слово против, как он сразу принимал боевую стойку.
— Я не говорю про вину, Гриш, — она попробовала бульон, добавила соли. — Я говорю про то, что нам надо научиться снова слушать друг друга.
— Я тебя слушаю, — буркнул он. — Вот прямо сейчас слушаю.
— Ты не слушаешь, а ждёшь, когда я закончу, чтобы сказать, что я неправа.
Григорий вдруг стукнул кулаком по столу.
— А чего ты от меня хочешь? Чтобы я как эти... в сериалах твоих, цветочки-лепесточки разводил? Я такой, какой есть!
— Я не хочу, чтобы ты был другим. Я хочу, чтобы ты... — Анна запнулась, подбирая слова. — Чтобы ты перестал делать вид, что тебе всё равно. Я же знаю, что это не так.
Она повернулась к нему, оставив уху без присмотра.
— Когда Машенька в последний раз приезжала, ты всю ночь её рисунки разглядывал. А когда её отец их забыл у нас, ты три квартала бежал за ними, чтобы отдать.
— Ну и что? — он скрестил руки на груди, не глядя на жену.
— То, что ты любишь их всех. И мучаешься от того, что они далеко. Но вместо того, чтобы сказать об этом, ты делаешь вид, что тебе наплевать. И обижаешь их. И себя.
Григорий сидел неподвижно, глядя в стол. Потом вдруг поднял голову.
— А что бы это изменило? Я скажу, что скучаю — и они тут же приедут? Нет. Всё останется как есть. Только мне больнее будет.
— Но они хотя бы будут знать, что ты их ждёшь, — тихо сказала Анна. — Как и я.
Григорий внезапно встал и подошёл к окну.
— Ты ещё укроп добавила? — спросил он, глядя во двор.
Анна моргнула от неожиданной смены темы.
— Да, добавила. Как всегда.
— А мать твоя по-другому делала, — он обернулся. — С зелёным луком, помнишь?
— Помню, — кивнула Анна. — Только я не так готовлю. Тебе же нравится с укропом.
— Нравится, — согласился он, и в его голосе появилась тень улыбки. — Особенно когда ты его много кладёшь.
Анна почувствовала, как защемило в горле от этого неожиданного признания. Последние годы Григорий почти никогда не говорил, что ему что-то нравится. Особенно из того, что делала она.
— Хочешь попробовать? — спросила она, стараясь скрыть волнение. — Почти готово.
Григорий кивнул и вернулся к столу. Анна налила немного бульона в блюдце и поставила перед ним.
Он осторожно взял ложку, подул на горячий бульон и попробовал.
— Ну как? — спросила Анна, замирая.
Вместо ответа раздался телефонный звонок. Анна метнулась в прихожую, не выпуская из рук половник.
— Алло?
— Ба, это снова я! — голос Маши звенел от возбуждения. — Мы с мамой говорили про поездку, и знаешь что? Мы можем приехать на следующей неделе! У мамы какие-то дни отгулов накопились, и она...
Анна слушала, прижимая трубку к уху, и улыбка расплывалась по её лицу. Она подняла взгляд и увидела Григория, который стоял в дверях кухни с чашкой бульона.
— Кто это? — спросил он одними губами.
— Машенька, — ответила Анна, прикрыв трубку рукой. — Они с Ленкой хотят приехать на следующей неделе.
— Правда? — его глаза расширились от удивления.
— Ба, ты там? — голос Маши в трубке звучал обеспокоенно. — Ты меня слышишь?
— Слышу, родная, слышу, — Анна вернулась к разговору. — Просто дед подошёл, спрашивает, кто звонит.
— Дай ему трубку! — потребовала Маша. — Я хочу сама ему сказать!
Анна протянула телефон Григорию.
— Машенька хочет с тобой поговорить. О приезде.
Григорий замер, неуверенно глядя на трубку. Потом поставил чашку с бульоном на тумбочку и взял телефон.
— Алло? — его голос звучал хрипло. — Машка, это ты?
На кухне уха уже томилась на медленном огне. Окончательно приправленная укропом и лавровым листом, она наполняла дом ароматом, который Анна так любила. Тот самый запах, который всегда собирал их семью за одним столом, даже когда всем было не до разговоров.
Григорий вернулся на кухню, всё ещё прижимая телефонную трубку к уху. Лицо его светилось так, будто он сбросил добрый десяток лет.
— Да, Машенька, я помню этого петуха, — говорил он, улыбаясь. — Такой здоровенный, с красным гребнем. Он тебя тогда напугал?
Анна замерла у плиты, не смея шевельнуться. Григорий поймал её взгляд и подмигнул — совсем как в молодости. Она улыбнулась в ответ.
— А бабка Нюра его потом в суп пустила, помнишь? — продолжал Григорий разговор с внучкой. — Сказала, что такому забияке в курятнике не место... Что? Нет, кур он не обижал. Просто характер скверный был. Как у меня.
Последние слова он произнёс тише, глядя прямо на Анну. Она отвернулась к плите, чтобы скрыть внезапно навернувшиеся слёзы.
— Конечно, будем ждать. Я сам вам и комнату приготовлю, — обещал Григорий внучке. — И поедем на рыбалку, как раньше. Новые места тебе покажу, там окуней видимо-невидимо... Ладно, передавай маме привет. Целую, малышка.
Он положил трубку на стол и неловко пожал плечами.
— Они правда приедут. В среду. Ленка взяла отгулы.
— Я слышала, — кивнула Анна, помешивая уху. — Наконец-то увидим их.
Григорий подошёл к плите и заглянул в кастрюлю.
— А бульон-то совсем тёмный стал. Переварила небось?
— Ничего не переварила, — Анна шлёпнула его по руке половником. — Так и должно быть. Настаивается.
— Как тот петух с красным гребнем, да? — вдруг усмехнулся Григорий. — Помнишь, Машка его боялась до ужаса?
— Ещё бы, — Анна тоже улыбнулась. — Он ведь на неё налетел, когда ей всего пять было. У бедной девочки истерика была.
— А она петуха за хвост схватила, — Григорий вдруг рассмеялся. — И он давай по двору круги нарезать, а она держится и визжит от страха!
Анна представила эту картину и тоже засмеялась.
— Точно как ты когда-то, — сквозь смех сказала она. — Помнишь, ты тоже за хвост петуха хватал, когда он на тебя бросался?
— Так я ей и рассказал, откуда она знает эту науку! — Григорий подошёл ближе и вдруг положил руку Анне на плечо. — А уха-то у тебя правда получилась. Как всегда.
Анна накрыла его руку своей.
— Ты же только попробовал.
— Мне хватило, — он сжал её плечо. — Я же всегда знаю, когда у тебя получается.
В этот момент настенные часы пробили шесть вечера — тем самым звоном, который сопровождал их жизнь вот уже сорок пять лет.
— Давай тарелки, петух ты мой старый, — сказала Анна, снимая кастрюлю с огня. — Пора ужинать.