Мы в больнице. Тусклые коридоры, синие стены в обшарпанных местах, запах хлорки, смешанный с лекарственным духом. Медсёстры снуют туда-сюда, на каталках везут людей. Слышу тихий плач в соседней палате, звон телефонных аппаратов, кто-то причитает. Сердце сжимается: бабушка Люба – папина мама, она живёт отдельно, мы редко её видим в последнее время.
– Состояние тяжёлое, – говорит врач, крепкая невысокая женщина в очках. – Инсульт серьёзный. Она в реанимации. Нужны препараты, нужно время… Будьте готовы ко всему.
Слёзы катятся по щекам мамы, отец мрачно пялится в стену. Мне хочется сквозь землю провалиться от этого горя. Кирилл, стоящий рядом, зажимает рот рукой, будто боится, что вырвется рыдание. Антон аккуратно обнимает меня за плечи.
– Можно… мы увидим её? – тихо спрашиваю.
– Позже, – врач качает головой. – Пока реанимация, доступ ограничен. Ждите в коридоре.
Мы присаживаемся на жёсткую лавку. Гулкие шаги, стук капельниц по кафелю, еле слышные стоны за дверями. Я моргаю, пытаясь держаться.
– У бабушки тоже сердце слабое было, – шепчет отец. – Но инсульт… я… я не ожидал, что всё так.
– Надо верить, что она поправится, – говорю я почти автоматически. – Бабушка у нас крепкая.
И в этот миг я, как ни странно, чувствую: в такой момент вся наша вражда бессмысленна. Мы – одна семья, и мы должны быть вместе. Всё остальное пустяки, по сравнению с жизнью близкого человека.
Но тут, как на грех, телефон Кирилла начинает звонить. Он глянул на экран – и побледнел.
– Опять коллекторы, что ли? – тихо спрашиваю, потому что уже догадываюсь, кто его обычно достаёт.
Кирилл прячет телефон в карман:
– Да, им плевать на мои проблемы. – Он сжимает кулаки. – Но я не могу сейчас заниматься их требованиями. Бабушка в реанимации!
Он говорит это с такой отчаянной интонацией, что во мне снова шевелится жалость. Зачем всё так навалилось? Хочется крепко его обнять, но пока я не решаюсь.
Проходит ещё полчаса в тревожном ожидании, и вдруг врач снова выходит к нам:
– Можете по одному заходить к ней на пару минут. Но учтите: она пока не говорит, может не реагировать, но слышать должна.
Первым идёт отец, потом мама. Наступает моя очередь. Я захожу в полутёмную палату, где ровные ряды коек. Бабушка лежит в дальнем углу, её седые волосы растрёпаны, лицо бледное, рука прикована системой к капельнице. Мне становится не по себе: ведь она всегда была такой боевой, громкой, любящей пошутить. А сейчас — беспомощный человек, тяжело дышащий через кислородную маску.
– Бабуль, – шепчу я, склонившись к ней, – это Яна. Ты слышишь меня?
Едва уловимое движение век. Сердце у меня обрывается: значит, слышит!
– Всё будет хорошо, да? Мы тут… всей семьёй. И Кирилл тоже. Он… он изменится, не волнуйся. Мы вместе…
Никакого ответа. Только хрипловатое дыхание и мерный писк аппаратуры. Я понимаю, что время вышло, и ухожу, стараясь не разрыдаться прямо у койки.
Мы все снова собираемся в коридоре. Врач советует нам пока вернуться домой, а завтра снова прийти. Мы с Антоном едем в нашу квартиру, родители остаются ещё на пару часов, Кирилл тоже обещает повременить. Его лицо озабоченное, мысли явно в смятении.
На улице уже стемнело, дождь перестал, и холодный ветер гонит вдоль дороги скомканные пакеты и бумажки. Антон сжимает руль, нервно покашливает.
– Слушай, – вдруг произносит он, – мне пришла мысль. Может, мы всё-таки должны помочь Кириллу найти работу? Не просто ругаться, а действительно протянуть руку, написать его резюме… Я знаю человека, который ищет сотрудника…
Я вздрагиваю: откуда в Антоне столько доброты? Но вдруг чувствую, как во мне тёплой волной расползается надежда: да, может, есть выход.
– Давай, – тихо отвечаю, – но пусть он поймёт, что это его последний шанс.
Ветер свистит, рябит взгляд от фонарей. А внутри я уже понимаю: впереди ещё куча испытаний, но я готова, главное, чтобы бабушка поправилась и чтобы Кирилл действительно за ум взялся, а наутро судьба приготовит нам очередную проверку! Читать далее...