Наверное, сейчас надо представиться и вспомнить, как вчера мы дошли до этого диалога. Меня зовут Алёна, мне тридцать два, я работаю администратором в небольшой стоматологической клинике на окраине нашего города. Три года назад мы с Глебом переехали в эту двушку, чтобы быть поближе к его матери и сестрам. Тогда всё казалось прекрасным стартом — «воссоединение большой семьи».
Поначалу наши встречи были почти праздничными, с чаем, бутербродами и длинными разговорами о будущем. Татьяна и Света — его сестры — смеялись, планировали какие-то поездки. Свете была нужна передышка от ее нервной работы, Татьяна хотела заняться собственным делом. А я... сама, честно, радовалась, думала: вот она, настоящая семейная поддержка.
Но всё переменилось после смерти отца Глеба. Наследство, документы, какие-то нескончаемые споры о «квадратных метрах» и «доле в квартире»... И я внезапно ощутила, как перехожу в режим «мальчика для битья», только я-то девочка и, к тому же, не из их родни «по крови».
Я заметила, как Глеб всё чаще оставляет в тумбочке квитанции за чужие счета, потом таскает из нашего общего кошелька «несколько тысяч, чтобы помочь сестрам». Я попыталась говорить об этом спокойно, но меня не слышали.
А потом началось: его матери (свекрови) стало казаться, что я «настраиваю мужа» против рода. Про меня шептались, будто я не замечаю. Света вдруг прихрамывала моралью, у Татьяны обострились фантазии о «предательстве»: «Алена ведь нас не любит, хочешь, чтоб мы все пошли побираться?»
В итоге я замкнулась. От своей семьи далека: мама у меня живет в другом городе и видимся мы раз в год, да и денег у неё нет. Так что я осталась здесь — один на один с мужем и его родственниками, словно белая ворона в чужом вороньем гнезде.
Сижу в гостиной, листаю наши свадебные фотографии в телефоне, вспоминая, как я в тот день переживала: вдруг ресницы отпадут или платье порвется? Какая была наивная...
Тут дверь открывается, входит Глеб, несет запах снега на куртке (он выбегал в магазин, а заодно — наверное — перезванивался с сестрами). Он кладет передо мной коробку с молоком, пакет муки, яйца. На лице тревога.
— Ален, может, поговорим по-нормальному? — тихо говорит он, снимая куртку.
— Слушаю тебя, — мне самой вдруг стало холодно.
— Надо сходить к маме. Она зовет нас на ужин, говорит, что sisters тоже будут. Хочет «всё разрешить раз и навсегда».
Я молчу, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. Ужин в родительском доме Глеба обычно заканчивается эмоциональными боевыми действиями. Но отказаться — значит, опять стать «злыдней».
— Хорошо, — киваю я, отставляя в сторону телефон и вдыхая запах зимнего ветра, принесенного мужем. — Пойдем. Только, пожалуйста, без истерик.
— Постараюсь, — Глеб как-то горько улыбается.
И я, не зная, к чему готовиться, встаю, чтобы снять домашнюю кофту и переодеться. Где-то в душе уже стучит тревожный колокол: в этот раз всё будет жёстче, чем обычно… А ведь я надеялась спокойно выдохнуть.
Но предчувствие меня не обмануло: на том ужине всё так быстро вышло из-под контроля, что я до сих пор содрогаюсь, вспоминая. И всё из-за одного словечка Татьяны, брошенного мимоходом. Читать далее...