Окончание походных записок Евгения Константиновича Андреевского
Дорога из Кёпрюкёя шла небольшими спусками и подъёмами. Быстро проехав верст 20, мы добрались к 12 часами до следующего поста; лошади сильно устали. "Им в привычку, они отдохнут часок-другой, да и опять в дорогу", - объяснил мне проводник.
Пост был расположен на деревенской площади, залитой водой. Несколько лошадей и ослов бродили по колено в грязи, в избе тот же лазарет, та же повалка, - больной урядник, еле двигая рукой, записал нас и нарядил нам проводника-уральца.
"Там уж дальше уральские посты; он обратный, пусть домой идет", - объяснил урядник. Опять два часа пути по частым подъёмам и спускам, и мы на новом посту. "Ваше благородие, пожалуйте в избу, есаул вас просит к себе", - говорит проводник, уже "слетавший" по соседству в избу.
Мы пошли. В избе на полу, сидел и что-то записывал уральский есаул, командир сотни; на низкой наре разбита незатейливая постель; комната, шагов 6 в длину и 5 в ширину, освещалась небольшим окошечком сверху, в потолке. Мы познакомились. "Милости просим, господа, честь и место, садитесь; да вот закусим, кое-что еще есть".
Он открыл корзину; в ней было завернуто мясо, балык и хлеб (балык под Эрзерумом!). Мы также вытащили свой небольшой запас котлет и красного вина.
- Эх, господа! Приятно на вас взглянуть; уже возвращаетесь в Россию, счастливцы! А тут сиди, да сиди; хоть бы одним глазком взглянул на Россию, на города "с публичностью". С тоски здесь помрешь; уж воевать, так воевать, а отвоевали и по домам пора! Вот хоть бы теперь, господа, на что Александрополь (Гюмри) пустой, мелкий городишко, а уж и о нем вспомнишь, даже с завидным удовольствием.
В Александрополе-то долго останетесь? - спросил он, искоса поглядывая на меня. "Смотря по тому, в какое время туда попадем: если вечером, поздно, останемся ночевать, а если днем, так дальше махнем".
- Во всяком случае зайдите хоть на минуту, хоть закусить, в ресторан швейцарской гостиницы; там, господа, общая наша красавица Марья Львовна; уж и красавица же! - воскликнул он и пристально поглядел мне в глаза. Спросите ее и посмотрите. Да вы не подумайте... нет... просто красавица... Боже сохрани... прелесть, что за девица. Что ж делать, небогата, вот и служит, нанялась вести буфетную книгу и хозяйство; а уж доброты какой!
Глаза есаула оживились и он радостно улыбался. "А ваш черкес спит!", - указал он мне на вздремнувшего Алдатова. - Нет, я не сплю, устал, разломало, с семи часов утра все верхом да верхом, да большею частью рысью.
- Вы откуда сегодня выехали?
- из Кёпрюкёя.
"Много уехали, порядочно уехали". Есаул выпил залпом стакан трабизондского вина и опять заговорил о своей Марье Львовне: "Уж и красавица! В Питере у вас таких нет; куда! Вот увидите сами, вспомните меня в Александрополе, да поклонитесь ей от меня, не забудьте, пожалуйста, - швейцарская гостиница". Есаул, казалось, расшевелил в себе что-то очень больное; он задумался, молодое, загоревшее лицо приняло грустный вид.
Несколько минут оставался он в этом положении. Алдатов начал уже и похрапывать.
- Ну, поезжайте, вам пора, заговорил вдруг есаул, очнувшись, - летите в Тифлис, что тут попусту время-то терять; лошади готовы, с Богом, желаю вам счастливого пути. Мы попрощались, вышли, сели на коней и снова помчались. "Не останавливайтесь долго в Александрополе, не задерживайтесь Марьей Львовной, не стоит!", - кричал есаул нам вслед.
Мы завернули за угол и выехали за деревню. - Влюблен! сказал Алдатов, когда, проехав версты четыре рысью, мы перешли в шаг. Слушай, влюблен, - повторил он, - какого чёрта на войне думать о бабах.
- А ты не думаешь?
- Не только на войне, - никогда не думаю, толку нет никакого.
- А он вот, видишь ли, моложе тебя, он и думает.
Еще 3 поста миновали мы, один уральский, два кубанских. На последнем, кубанском, застиг нас ветер; мы хотели было здесь переночевать, но потом решили доехать до Али-Софи, до нее считалось 27 верст. К вечеру подмёрзло, дорога обратилась в зеркало, лошади же были некованые; с первых же шагов подъёма, начавшегося на третьей, или четвертой версте, они начали скользить на замерзшей, заледенелой снежной слякоти.
Как только подъем пошел круче, нам пришлось, тотчас же, отказаться от продолжения поездки верхом: Алдатов грохнулся с лошадью, за ним я. Нужно было подниматься пешком, в поиске лучшей дороги наверху: там не таяло днем, стало быть дорога не подмерзла "зеркалом".
Часа 3 взбирались мы на гору. Наконец добрались до снежного пути и остановились, чтобы дать вздохнуть взмыленным лошадям. Во время отдыха мы успели продрогнуть; но двинулись и согрелись. Из-за леса показалась было луна, но тотчас снова скрылась в тучу.
Вдруг ночная тишина словно перебилась не то гулом, не то шумом; еще несколько шагов и неопределенный шум перешел в говор; возгласы все слышнее и слышнее; по густому лесу, мощно раскатываясь, раздалась песня: "Собачка верная моя, залает громко у ворот!".
"Это земляки на работе, - сказал кубанец, дорогу расчищают". Минут через пять показалась команда земляков с лопатами, кирками, а некоторые и с ружьями. Поравнявшись с нами, они перестали петь.
- Что, ребята, отработали?
- Точно так, работали, - отозвались все в один голос. И водку пили... добавил немного погодя один. - Молчи, Парфенов, - заговорили другие.
Далее начали встречаться отсталые; иные идут расстёгнутые, покачиваясь, других несут; а вот двое лежат; возле них суетятся несколько человек, никак не могут поднять. Видно, водки было немало. "Тьфу ты пропасть, оставить бы тебя; как замерз бы, так знал бы другой раз это дело", - говорил, возвышая голос, унтер-офицер, очевидно "из мягких". Только от проезжих господ сраму наберешься".
"Давеча все было занесено, а теперь каких заборов понасыпали!", - рассказывал кубанец осетину. Проехав версты две, мы очутились между двумя насыпями, каждая сажени в полторы высоты. Две дороги, расчищенные, одна параллельно другой, шли двумя коридорами версты на четыре.
Вне леса сделалось еще холоднее; мороз все заковал, стало понемногу пощипывать уши; кони покрылись инеем. Внизу замелькали частые огоньки, и мы увидели раскинувшееся на спуске большое селение.
- Это Али-Софи? - спросили я кубанца.
- Так точно, Лисафетино.
Въехав в селение, мы, прежде всего, остановили какого-то "кавалера" и просили провести нас к коменданту, без которого невозможно было найти помещение. Кавалер побежал отыскивать его, а нас завел пока в почтовое отделение, состоявшее из небольшой заставленной сундуками комнаты; она была наполнена спящими: 2 чиновника, 2 ямщика и какой-то парень, не раздеваясь, растянулись на сундуках и на полу.
Мы вышли снова, так как на дворе было все-таки лучше. Более получаса прошло, пока, наконец, пред нами предстал пожилой военный в зимнем пальто и объяснил, что "для ночлега не может нам отвести никакого помещения. Все занято или местными больными, или пересыльными, или же просто проезжими. Я сейчас все дома обошел и ровно ничего не нашел, уверял он. Вот разве предложить вам почтовое отделение".
"Нет, благодарю, я предпочту уж лечь на снегу, чем там, - сказал я, не будучи в состоянии удержаться от неприятного чувства при воспоминании о почтовом отделении. Случалось видеть грязные, холодные помещения, но такого еще ни разу не довелось встретить".
- Я очищу вам его, выгоню всех спящих и вам будет просторно.
- Нет, нет, избавьте, пусть спят на здоровье.
- Я пригласил бы вас к себе, но у меня невозможно, тесное помещение и я решительно не знаю, что делать.
- Ужасно устали, - отозвался Алдатов, зевая.
- Устать-то устали, а что же делать, когда нет помещения; нужно, брат, собраться с силами да ехать дальше.
Комендант, видимо обрадовался моему решению и постарался успокоить нас тем, что "в следующем ауле мы непременно найдем помещение для ночлега".
- Куда ехать? Я не могу больше, уже сил нет совсем, - отказался Алдатов.
Я вспомнил о второй подорожной, выданной мне по приказу генерала Лорис-Меликова; мне показалось "особенным удовольствием" укатить на тройке в санях по великолепному санному пути подальше от Али-Софи с его "отвратительным почтовым отделением".
Я вынул "подорожную на тройку курьерских", подал ее коменданту и просил распорядиться "закладывать".
Комендант, сделав необходимые распоряжения расторопному унтер-офицеру, попросил нас к себе, откушать баранины. Помещение коменданта оказалось более, нежели тесным: три, сбитые из досок нары, заваленные соломой, занимали буквально всю комнату, оставался по середине лишь проход в шаг ширины; в комнате было очень тепло; на одной из нар храпел, какой-то доктор; два других медика, сидя на другой наре, вели между собою оживленный разговор.
"Вот и я! - сказал, входя комендант, - соскучились, любезные, дорогие", - обратился он необыкновенно ласково к беседовавшим эскулапам. Он снял с себя полушубок, заправили свои косматые седые волосы и сел на нару. "Ах да! Что же я? простите, господа; позвольте вас познакомить".
Началась обыкновенная церемония представления; доктора потеснились, мы с Алдатовым подсели на нары. Наш осетин вошел за нами и тоже сел на пол у стенки в проходе. На стуле появился самовар; подали баранину и кахетинское. "Опять вино, нет уж, я не буду больше пить", - заметил один из врачей.
"Да я вот с гостями хочу прихлебнуть". Признаюсь, целый день езды верхом, быстрый переход от холода к жаре комендантского помещения: в соединении со стаканом кахетинского, заставили меня на минуту забыться; я вздремнул. Через 10 минут я очнулся, но подкрепленный сном, уже сидел бодрый. Бутылка заменилась другою; Алдатов храпел, а комендант, не обращая на нас внимания, вел оживленную беседу со своими компаньонами.
"Да! в мои годы быть поручиком и воевать; ведь мне, дорогие мои, 53 года. Что же меня могло бы заставить идти на войну, при состоянии моего здоровья и при моих годах, как не беспредельная любовь к пятерым птенцам, далеко на севере благословляющим меня, да не вера во Всемогущего! Великое дело, - беспредельная, бесконечная вера в Бога!".
Комендант взглянул на образа, прибитые в углу над его нарой, и перекрестился. "Уверовал и пошел в ряды, не посмотрел на свою седину; птенцов-то ведь надо кормить. Она слабая женщина; беспредельно слабая и святая; она их учит, а я питать должен... "Вера в Бога и любовь к птенцам, великая, беспредельная движущая сила"... Я здесь далеко от них, а они там благословляют меня, молят за меня Его ежедневно... Я здесь комендант и это не шутка, а это "вера в Бога, в Его беспредельную справедливость"...
Долго еще комендант распространялся на эту тему, и до моих ушей беспрестанно доносились "птенцы, беспредельно святая мать", и т. п.
"Лошади готовы", - громогласно объявил вбежавший унтер-офицер. Алдатов вскочил. Поблагодарив гостеприимного хозяина и пожелав "ему скорого, благополучного возвращения в его семью", мы уселись в широкие сани и покатили по ровной снежной дороге, обдаваемые российским морозцем.
От Али-Софи почти вплоть до Карса, на протяжении 70 верст, в нагорной долине держался прекрасный санный путь. Быстро мчались мы от одной станции до другой. Заря только что занялась, и наконец, показался Карс со своими гигантскими, грозными укреплениями.
Подъезжая к Карсу, въехав в него и проезжая по его улицам, я с изумлением спрашивал себя: "каким образом могли быть взяты эти грозные форты, эти неприступные скалы?". Невольно вспомнился мне унтер-офицер, метко сказавший в Хасан-Кале: "Нельзя было взять, да взяли". Уж подлинно велик Бог земли русской, велик Бог армии царской!
Осмотреть Карс в подробностях, казалось интересным и заманчивым; но поразмыслив хорошенько, решили, осмотреть город лишь наскоро и по возможности сейчас же пуститься в дальнейший путь.
Какая громадная разница между Эрзерумом и Карсом. В Эрзеруме на всем лежит печать страданий и лишений; "решимость переносить все предстоящее", серьёзность, граничащая с суровостью. Там, словом, война (1878), в полном смысле слова, держит всю обстановку в своих руках.
Здесь, в Карсе, о войне и помину нет. Вот беззаботно идут по улице четыре солдатика, раскрасневшись; под мышками у них узелки; они только что выпарились в бане. Там из дому вышли двое, обнявшись, в очень веселом настроении духа; один перебирает на гармонии, другой старается выкинуть ногами пляс, да дело плохо клеится; над дверью, из которой они вышли и за которою виднелось несколько столпившихся серых шинелей надпись: "Ристарацыя Плевна".
Пройдя немного по улице, два приятеля снова завернули в небольшой домик, над которым красовалась вывеска: "Трактер Ирзирун, угощайся". Ни дать ни взять, как в матушке России: из трактира в погребок перепархивай.
Мы даже нисколько не удивились, встретив на прогулке двух офицеров с двумя дамами и молоденькой барышней. Дамы в бархатных платьях, а девушка в бархатной шубке, гуляют как дома, отнимая последний намек на военно-временную обстановку. Они видимо совсем обжились здесь. И откуда они сюда прилетали? И какие хорошенькие! Какие скромные!
Осмотрев бегло город, мы вернулись в гостиницу. У подъезда уже стояла бричка, запряженная тройкой русских крепких, здоровых лошадей.
- Вот и лошади готовы, - объявил наш один из конвойных, "телохранитель" Кулаев.
- Что же ты бричку подал, ведь я ожидал саней; в городе снега нет, вывезен, как же ты потянешься по глубокому снегу за городом?
- Шабаш, ваше высокоблагородие, дороги санной нет.
- Как нет? Мы сегодня приехали из Али-Софи, отличный зимний путь.
- Пропала; разболтали путь; только верст на десять еще держится, а там свистит; мне бы и лучше в санях услужить вам.
- Что ты больно весел, - спросил Алдатов, - доедешь ли?
- Не извольте сумлеваться, доставим первый сорт.
Кулаев уложил наши небольшие пожитки, и мы двинулись по улицам Карса, пробираясь между серыми шинелями, толпившимися возле возов и лавочек. На выезде ямщик прикрикнул и погнал лошадей во всю прыть. Не проехали мы и версты, как левое переднее колесо со всего размаху налетало на большой камень и разлетелось в дребезги.
Ямщик слез с облучка, начал оглядывать колесо и по русскому обыкновению, удивляться происшедшему.
- Экий грех приключился. С чего это сделалось?
- Что сделалось? Налетел ты с пьяных глаз на камень, вот и все; поворачивай-ка, брат, скорей назад, нечего время терять.
- Куда назад? На станцу, что ли?
- Да, на станцу, - передразнил Алдатов.
Ямщик помолчал, почесал затылок. Повернули назад и потянулись через весь Карс на трех колесах. Подъехали к станции.
- Вы не сказывайте, на том простите, виноват, опохмелился с утра, а кабы не могила, все бы хорошо...
Унтер-офицер, помощник почтаря, оглядел бричку.
- Как это тебя угораздило?
- Разлетелась, Иван Митрич, - ответил ямщик, корча невинную физиономию и развязывая, как ни в чем не бывало ремни.
- Разлетелась? Вот он те разлетит. Поговори-кась с ним ноне, дай отчетную ведомость ему.
Пока, тех же выпряженных лошадей, впрягали в другую бричку, мы присели на скамеечку, а Кулаев успел-таки выпросить другого ямщика, жалуясь "на ненадежность опохмелившегося". Я ему за это сделал выговор. "Мне твой голова дороже, не хочу, чтобы ты ехал с пьяницем, - возразил он; я должен тебя беречь".
Задержанные в пути этими препятствиями и отчасти распутицей, мы не попали, как рассчитывали, в Александрополь к вечеру. Уже смерклось, когда мы подъезжали к последней станции. Я немного забылся, чувствуя некоторую усталость.
- Стой, стой, останови скорей, тебе говорят, - вдруг вполголоса суетливо заговорил осетин, обращаясь к ямщику, и тем вывел меня из забытья.
- Что такое?
- Тихо, лисиц вон там пошел, вот теперь ружой пригодится, - сказал он, хватаясь за магазинку.
Впереди нас действительно бежала лисица; она искала чего-то на дороге и, заслышав нас, повернула наутек. Только мы остановились, и она тоже стала; как будто, перестав слышать стук колес хитрое животное вообразило, что ошиблось и размышляло, следует ли удаляться. Кулаев прицелился, спустил курок - осечка; чуткое животное повернуло от нас и полетело во всю прыть, разбрызгивая водянистый снег.
Не успели мы проехать 200 сажен, как сам Алдатов дернул ямщика. "Эй, эй, стой, опять лисица". Остановились. Кулаев старательно прицелился "в другой экземпляр", убегавший от дороги; раздался выстрел, лисица поддала ходу, вслед ей послан другой выстрел, но она быстро скрылась в кустах.
- Э, брат Кулаев, если бы нам где-нибудь встретилась шайка курдов, ты дал бы сперва осечку, а потом промахнулся, да если бы каждому из нас так довелось, то плохими оказались бы мы воинами, - подшутил я.
- На курда не промахнул бы; тогда ружой был исправный, я в Эрзеруме спортил...- сконфуженно пробормотал Кулаев и что-то добавили Алдатову по-осетински.
Совершенно стемнело, когда мы выбрались с последней станции и направились к Александрополю. Переехали Арпачай, естественный рубеж русских владений в Малой Азии, и свернули в лощину, к городу; дорога грязная, мягкая; нас порядочно растрясло в маленькой бричке и я с удовольствием увидел замелькавшие городские огоньки. Почти под самым городом лошади наши вдруг закряхтели и остановились.
- Ну-ну, чего спужались, ну, - погоняет ямщик.
- Что случилось?
- Спужались чего-то.
Кулаев побежал вперед, осмотрел, дорога ровная, ничего и никого впереди нет; чего же они спужались? Возвращаясь к нам, Кулаев за что-то запнулся и упал. "Телеграф! телеграф!", - кричит он.
При помощи зажженных спичек нам удалось, наконец разобрать, в чем дело: переднее правое колесо, точно нарочно, перепуталось телеграфной проволокой до такой степени, что не могло вращаться. "Ишь ведь нечистая сила напутала, - заворчал ямщик; уж и впрямь хоть захочешь так перевязать колесо, не перевяжешь; окаянная бечёвка; вишь тебя леший напутал... вишь закрутило ее, ровно рестанту руки заколодило!".
Долго изощрялся ямщик, распутывая "окаянную бечевку", мы пробовали было помочь ему; но, убедившись, что только мешаем, отошли в сторону. В Александрополе продолжают мелькать огоньки; тепло; весенний воздух приятно томит; десятый час в исходе. Хоть видит око, да зуб неймет!
Было с лишком половина двенадцатого часа ночи, когда мы вошли в ресторан швейцарской гостиницы. Зала наполнена табачным дымом. За столами сидят группы офицеров разных полков и интендантских чиновников. Пока в отведенной нам рядом с залой комнате готовили постели и топили печь, мы присели к одному из столов и спросили ужин. Я вспомнили есаула, изнывавшего в горах под Эрзерумом по смеющейся над всеми общей красавице...
Рано разбудили мы всю гостиницу. Было 7 часов утра, когда курьерская тройка вкатила за нами во двор. Отправив депешу карскому коменданту и бумагу александропольскому "об оказании содействия, идущему по пятам конвою нашему", мы расплатились в гостинице и покатили к Тифлису.
Из Александрополя в Тифлис ведет прекрасное, хорошо содержимое шоссе. Понеслись мы во всю прыть по этому шоссе; опять пошла раздаваться характерная "хабарда!". Теплое, пасмурное утро предсказывало дождь. По дороге поминутно приходилось обгонять и встречать пары и тройки с местными мирными обывателями в черных папахах и приказчичьих русских шапках "à la militaire".
"Курьер!", - кричит во все горло ямщик за полверсты до станции, и не успеваем мы слезть, как уже следующая бричка наполовину запряжена. 40 верст промахнули в три часа, подвинулись к Каракилиссу, где спуск и подъем устроен зигзагами; подымаясь по спирали, видишь у ног своих место, пройденное за 10 минут до того.
Еще в Александрополе я послал в аптеку за губной помадой: от постоянного ветра губы растрескались до того, что при малейшей улыбке разрывались в кровь. Закусывая в Каракилиссе, я заметил, сквозь нависшие усы Алдатова, трещины на его губах.
- Что, у тебя тоже губа болит?
- Болит, очень болит!
- Погоди, я тебя вылечу.
Когда мы сели в бричку, я достал из кармана пальто палочку помады, развернул ее и, разломав пополам, подал половину Алдатову.
- Спасибо.
Мы покатили молча. - Что ты за гадость дал мне? Сперва вкусный показался, а теперь сало какое-то, - закричали вдруг Алдатов и стали отплёвываться.
- Да ты что, ешь? Ведь это помада губная.
- Я не понял, думал конфет, - продолжал он, отплевываясь. Мы оба рассмеялись от души. За Каракилисом, с великолепными садами и красивыми домиками, раскинулся военно-временный госпиталь. Больные в серых халатах вышли погреться; день из пасмурного обратился в солнечный; грозовые тучи сменились лазурным небом.
Миновав крутой подъем с густым лесом по сторонам, мы въехали в село. Здесь, близ турецкой окраины, российское село! Ни дать, ни взять подмосковное село среди диких гори, среди аулов, на рубеже, на границе полудикой туретчины. Я велел ехать шагом.
"Это молокане поселились здесь, - объяснил ямщик, село Вознесенское".
Просторные, бревенчатые избушки с вычурною резьбой, вид белоголовых ребятишек, снующих по селу в красных рубахах, перенесли мое воображение в Россию. Во всем проглядывает достаток; вот коровушку гонит пастух; скотина все сытая; там мужичек в красной рубахе выехал в русской телеге на раскормленной лошади; зажиревший барбос бежит по улице; село раскинулось версты на три.
Полюбовавшись вдоволь этим подмосковным видом, мы помчались снова по лесистыми горам. Стемнело. Взошла луна и осветила нас полным своим голубым светом. Мы въехали в роскошное Дилижанское ущелье. "Какое грандиозное ущелье!" - невольно вырвалось у меня.
- Да, - отозвался Алдатов, не дослышав, - грациозное, грациозное. Под горой засверкали огни; спустившись двумя-тремя поворотами, мы въехали в селение Дилижан. Тройка пронесла нас через всю деревню и остановилась у почтовой станции. На станции мы подкрепились отличными щами и полубутылкой кахетинского.
- Слушай! А где будем ночевать? - спросили Алдатов.
- Ночевать? Завтра переночуем в Тифлисе.
- Нельзя! Очень далеко, уж который ночь без сна!
- Отдохнули в Александрополе и довольно, а теперь спи в бричке, ведь это не верхом, можно и вздремнуть.
- Правда, нужно торопить к великому князю, долго едем от Эрзерум, - поспешил согласиться мой добрый спутник. От Дилижана пошла почти ровная, степная дорога вплоть до Тифлиса. Счастливец Алдатов спит в бричке, спит на станции, растягиваясь на минуту на диване; на одной станции снял он с себя длинный азиатский выложенный серебром с чернью пистолет, бросил его на окно и разлегся.
- Зачем снимаешь? Ведь сейчас лошадей подадут, еще забудешь, пожалуй.
- Никогда в жизни я ничего нигде не забывал и не терял, - ответил он и захрапел. Через 10 минут подали лошадей, прихожу будить,- не дотолкаешься.
- Вставай, лошадей подали.
- А?
- Садись в бричку, пойдем!..
- Да, сейчас, - перевернулся он.
- Скорей, бери пистолет и выходи.
Выбежав из комнаты, я сел в бричку, а Кулаева послал будить его земляка; наконец вышел сонный Алдатов и мы опять покатили. Проехали 7 верст, Алдатов заметил, что забыл пистолет; пришлось возвращаться на станцию и 13-верстный переезд обратился в 27 верстный.
Алдатов, нет-нет, да и клюнет носом. Я тоже дремлю. "Хабардааа!", - вдруг закричал во все горло Кулаев. Открываю глаза, та же ровная дорога и ни впереди, ни с боков не видать ничего.
- Кому "хабарду" запел, Кулаев?
- Здремнул, - отвечает он, - караван мне показал.
Под утро я таки порядочно заснул в бричке и освежился.
За последней станцией мелькнул на секунду Тифлис и прикрылся возвышенностями. Дорога потянулась по обрывистому берегу Куры; быстрая река несет свои мутные, жёлтые воды вправо от шоссе; вправо же, на возвышенностях, начинаются городские постройки; кое-где дачи в садах, кое-где сакли.
У громадного здания высыпала из ворот толпа пленных турок; апатично глядят они, провожая глазами проезжих и прохожих.
Показались тифлисские извозчики, - парные шикарные коляски. За площадью въезд в новую, европейскую часть города. Мы заехали в гостиницу "Кавказ", слегка пообчистились, и я поспешил к великому князю главнокомандующему.
Великий князь Михаил Николаевич "за молодецкую службу" конвойной моей небольшой команды, перенесшей столько лишений, за скорый переход и за сбережение коней, наградил каждого из людей часами, причем старшему драгуну Гурьянову, приказал "выдать золотые".
То-то был праздник! Пробыв с неделю в Тифлисе, конвой тронулся верхом же по военно-грузинской дороге во Владикавказ. Там были нами отпущены по домам подгородные уроженцы, - осетины. Лишившись этих трех молодцев, мы остались с драгуном-саратовцем и крымскими татарином Османом, которым вдвоем, предстояло провезти лошадей через Ростов, Таганрог, Харьков, Полтаву, Кременчуг в Одессу, а оттуда на пароходе в Сан-Стефано.
Прошло немного времени, и я узнал, что один из осетин, через несколько дней по возвращении домой, отбивая от конокрадов свою лошадь, на которой он измерил горы Малой Азии, был убит наповал пулею в лоб.
Кулаев с другим, прогостив у родных месяца полтора, направились снова через Россию в действующую армию; по пути товарищ Кулаева заболел тифом уже за Балканами и умер, Кулаев же в одиночестве прибыл в Сан-Стефано с целью отыскать генерала Бреверна (Магнус Иванович), при котором он состоял большую часть похода.
Осетины оставили во мне самое отрадное воспоминание. Их честность, замечательная трезвость, бдительность, неутомимость, наконец, крайняя заботливость о нас, во все время нашего путешествия, не изгладятся из моей памяти. Всеми признанная в эту войну (здесь русско-турецкая 1877-1878) сметливость, находчивость и храбрость осетин в боях и все это делают народ этот, неоцененным в военном отношении.
Мой спутник Алдатов, предавшись отдыху после путешествия, все время жаловался на то, что "путешествие это надорвало его силы". Я, признаюсь, посмеивался, глядя на гигантское, из ряду вон выходившее сложение этого богатыря, но он, проскрипев полгода, вдруг свалился, заболев какой-то внутренней болезнью.
Граф Воронцов-Дашков (Илларион Иванович), при котором Алдатов состоял когда-то и с которыми он пережил "трудные годы туркестанской боевой жизни", поместил его на время болезни у себя, уступив ему свой кабинет, и приложил все свои старания к доставлению ему лучших средств и способов лечения, но природа взяла свое: пострадав 5 дней, этот честный, простой, много в жизни перенёсший человек, умер.