Мятные стены кухни сжимались вокруг меня каждый раз, когда приходила Валентина Сергеевна. Она скользила взглядом по посуде, занавескам, лицу — как будто искала повод для замечания.
— Ниночка, ты бы хоть посуду перемыла перед моим приходом, — она провела пальцем по краю стола, разглядывая невидимые разводы. — Женщина создаёт уют, а мужчина его ценит.
У меня дрогнула рука с ножом, помидор выскользнул и покатился по столу. Я улыбнулась — натянуто, как делала это все три года нашего брака.
— Конечно, мама, — вклинился Костя, хватая губку. — Мы просто не успели... Нина сегодня работала допоздна.
«Мы» в его устах звучало фальшиво, как нота в расстроенном пианино. Кроткое «мы» на людях, и никогда — в тишине нашей спальни.
Я перехватила быстрый взгляд, которым обменялись мать и сын. Какая-то молчаливая договорённость, от которой у меня мурашки побежали по коже. Не первый раз я замечала эти странные переглядывания. Будто они знали что-то, чего не знала я.
Мне нездоровилось уже несколько месяцев. Постоянная усталость, головокружения, ночная потливость. Когда к этому добавились частые головные боли, я наконец записалась на обследование.
Третий день в больнице давался тяжелее предыдущих. После очередной порции анализов и обещания результатов к вечеру меня охватил необъяснимый страх. В приступе паники я достала конверт с деньгами — девяносто тысяч, все наши с Костей сбережения на первый взнос за квартиру. Подержала в руках. И, повинуясь какому-то иррациональному порыву, спрятала под подушкой. Они придавали мне уверенности, что даже если случится самое страшное, у меня останется шанс.
Костя навещал меня каждый день, но с каждым разом всё неохотнее. Говорил мало, смотрел в телефон и часто выходил в коридор для "важных звонков". Порой я замечала, как он задерживает взгляд на моей подушке. Сначала списывала это на случайность. Потом начала сомневаться.
В тот день он пришел нервным, с лихорадочным блеском в глазах.
— Нин, поговорить надо, — он сел на краешек кровати, барабаня пальцами по колену. — Маме стало хуже. Спина не даёт ходить, давление скачет. Врач настаивает на санатории.
Я устало кивнула, борясь с тошнотой от запаха антисептика.
— Нам нужно достать деньги для мамы, — продолжил он, избегая прямого взгляда. — Ты ведь не против?
— Сколько? — спросила я, холодея внутри.
— Девяносто. Санаторий, акция. Без возврата.
Девяносто тысяч. Все наши сбережения. Те самые, что лежали сейчас под моей подушкой.
— У нас же нет столько на счету, — медленно произнесла я, наблюдая за его реакцией.
— Нет, — он бросил на меня странный взгляд. — Но ты говорила, что забрала деньги. На всякий случай, помнишь?
Я действительно сказала ему об этом мельком, по телефону. Но не говорила, что они здесь, со мной.
— Костя, — голос мой сел до шёпота, — они могут понадобиться мне на лечение.
Он облизнул губы — жест, который появлялся у него всегда, когда он лгал.
— Нина, ничего страшного у тебя нет. Просто переутомление и стресс. А мама... ей правда нужна помощь. Сейчас.
Что-то в его тоне, в уверенности, с которой он отмахнулся от моих страхов, заставило меня насторожиться.
— Откуда ты знаешь? — прошептала я. — Результаты ещё не готовы.
Он замер на мгновение, глаза его расширились, а потом он нервно рассмеялся.
— Ну, просто уверен. У тебя всегда так — чуть что, сразу паника.
В палату заглянула медсестра, сказав, что время посещений закончилось. Костя поспешно поцеловал меня в лоб и ушёл, не дождавшись ответа о деньгах. Но перед уходом, поправляя мне подушку, он задержал руку чуть дольше обычного.
Через час вошёл доктор с папкой результатов. Полгода. Может, чуть больше. Вот и весь приговор.
Когда доктор ушёл, я опустила руку под подушку. Пусто. Все девяносто тысяч исчезли.
Сначала я подумала о медсестрах. Потом вспомнила, как Костя наклонялся, обнимая меня. Как "поправлял подушку". Эти его странные вопросы, его уверенность в том, что со мной "ничего страшного".
Внутри разливалась ледяная пустота. Я не плакала — просто лежала, глядя в потолок, пытаясь уложить в голове весь масштаб предательства. Костя знал. Он знал о диагнозе. И забрал деньги.
На следующий день в дверях появилась Валентина Сергеевна — безупречный макияж, строгий костюм, идеально уложенные волосы.
— Здравствуй, Ниночка, — она поставила на тумбочку вазу с фруктами, слишком похожую на ту, что приносил Костя. — Как ты? Что говорят врачи?
Я изучала её лицо, пытаясь понять, знает ли она. О деньгах. О диагнозе. Её глаза — темные, непроницаемые — выдавали только легкое нетерпение.
— Полгода жизни, — произнесла я прямо. — Может, чуть больше.
Она не вздрогнула, не ахнула, не всплеснула руками. Только моргнула пару раз, чуть сильнее сжала сумочку в руках.
— Я знала, что ты больна, — сказала она наконец. — Но не думала, что настолько серьёзно.
— Знали? — меня будто ударили под дых.
— Конечно, — она опустилась на стул рядом с кроватью. — Костя рассказал мне ещё после первых анализов. Врач, который их делал — мой старый знакомый.
Я молчала, ощущая, как каждое её слово превращает мой брак в неподвижную, застывшую маску.
— А деньги? — спросила я прямо, уже зная ответ.
— Костя взял их, — она поправила воротник блузки. — Для меня. На санаторий.
— Зная, что я угасаю? — мой голос сорвался.
— Нина, — она наклонилась ко мне, и в её глазах не было даже тени сочувствия, только холодный расчет, — тебе они уже не помогут. А я ещё могу поправиться. Я мать Кости. Кто о нём позаботится, когда тебя не станет?
У меня перехватило дыхание от её слов, таких жестоких и таких откровенных.
— Не стоит так драматизировать, — она посмотрела на часы. — Костя любит тебя. По-своему. Но он мой сын, и, когда тебя не станет, ему нужна будет мать. Здоровая мать.
Она встала, одернула юбку и направилась к двери.
— Поправляйся, Ниночка, — добавила она с фальшивой улыбкой.
Когда я вернулась домой, Костя встретил меня с натянутой улыбкой. Цветы на столе, что-то шкворчит на плите. Наш уютный семейный быт — только теперь я видела, каким фальшивым он был.
— Ты рано, — он неловко обнял меня. — Я думал, тебя только к вечеру выпишут.
— Торопилась домой, — я отстранилась от него и посмотрела прямо в глаза. — Есть разговор.
Он заметно напрягся, быстро отвернувшись к плите.
— Как результаты? — спросил он, не оборачиваясь.
— А ты не знаешь? — в моём голосе не было упрёка, только усталость.
— Что? — он обернулся, глаза расширились.
— Полгода, Костя, — я опустилась на стул, чувствуя, как дрожат колени. — Может, чуть больше. Но ты уже знал это, не так ли?
Он замер, а потом в его глазах промелькнуло облегчение — больше не нужно притворяться.
— Что за глупости? Как я мог знать?
— Твоя мать вчера всё рассказала. Про вашего врача-знакомого. Про то, что вы оба знали о моём диагнозе.
Он открыл рот, чтобы возразить, потом закрыл его. Плечи его опустились.
— Она не должна была приходить, — пробормотал он.
— Но пришла, — я смотрела на него и не узнавала человека, которого когда-то любила. — И рассказала всё. Про то, как вы оба решили забрать мои деньги. Деньги угасающей жены — для твоей матери.
Костя сел напротив, обхватив голову руками.
— Нина, ты не понимаешь...
— Что именно я не понимаю, Костя? — каждое слово давалось с трудом. — Что вы с матерью знали о моей болезни? Что вы украли мои деньги? Что вы решили, будто мне они уже ни к чему? Объясни, чего я не понимаю.
— Мама сказала, что это лучший выход для всех. Что тебе всё равно не помогут эти деньги...
— И ты решил, что она права.
— Я не знал, что делать! — он вскинул голову. — Она настаивала...
— И ты, как всегда, подчинился ей, — я встала, ощущая странное спокойствие. — Знаешь, я даже благодарна вам обоим. Вы избавили меня от иллюзий. Теперь я точно знаю, что такое настоящее предательство.
Он пытался что-то сказать, но я уже вышла из кухни. В спальне достала чемодан, начала методично складывать вещи.
Костя стоял в дверном проеме, не решаясь войти.
— Нина, куда ты собираешься?
— Ухожу от тебя.
— Но... мы должны бороться вместе. С твоей болезнью.
Я обернулась, глядя на него с недоумением.
— "Бороться вместе"? После того, как ты украл мои деньги? Деньги, которые могли бы помочь мне получить лечение?
— Я верну их, — он сделал шаг ко мне. — Заставлю маму отдать. Все до копейки.
— Не нужно, — я закрыла чемодан. — Пусть остаются у вас. Считайте их платой за то, что я наконец увидела вас обоих настоящими.
— Нина, пожалуйста...
— Скажи, Костя, — я посмотрела ему прямо в глаза, — если бы я не узнала правды. Если бы думала, что деньги просто украли из-под подушки. Ты бы признался? Рассказал бы, что это сделал ты? Что вы с матерью всё знали?
Он отвел взгляд, и это был самый честный его ответ за весь наш разговор.
— Вот и всё, — я взяла чемодан. — Прощай.
— Нина, — он преградил мне путь к двери, — давай хотя бы поговорим. Всё обсудим.
— Мне осталось жить полгода, — я произнесла это спокойно, и он отшатнулся, словно от удара. — Я не хочу тратить ни дня из этого времени на человека, который украл мой шанс на лечение. На человека, который поставил удобство своей матери выше жизни своей жены.
Он опустил руки, позволяя мне пройти. В прихожей я обернулась в последний раз.
— Передай своей матери, что здоровье без совести — так себе капитал.
Прошел месяц. Я жила у Оли, подруги со студенческих времен. За это время Костя звонил сотни раз, писал сообщения, пытался говорить с Олей. Я заблокировала его номер.
Однажды он подкараулил меня у больницы. Выглядел хуже некуда — осунувшийся, небритый, с красными глазами.
— Нина, пожалуйста, выслушай меня.
— Мне нечего тебе сказать, — я обошла его, направляясь к автобусной остановке.
— Я вернул деньги, — он протянул мне конверт. — Все до копейки. Мама не хотела отдавать, но я настоял.
Я остановилась, глядя на конверт. Потом подняла глаза на него.
— Оставь себе. Может, когда-нибудь купишь что-то, за что не будешь гнить изнутри.
— Нина, прошу тебя...
— Знаешь, что самое страшное, Костя? Не то, что я ухожу. А то, что человек, которого я любила больше всего на свете, оказался способен на такую подлость.
— Я сожалею, — он опустил голову. — Каждый день, каждую минуту сожалею.
— Вот и хорошо, — я пожала плечами. — Кто-то должен тебя ненавидеть. Я больше не могу тратить на это силы.
— Ты никогда не простишь меня?
— А зачем тебе мое прощение? — я посмотрела на него с любопытством. — Чтобы легче спалось по ночам? Чтобы совесть не мучила? Прости, но я не собираюсь облегчать твои страдания. Ты их заслужил.
— Я всё ещё люблю тебя, — прошептал он.
— А я тебя — нет, — ответила я просто. — И это, пожалуй, единственный плюс моего диагноза — я успела увидеть, кто ты на самом деле, пока была жива.
Я повернулась и ушла, не оглядываясь. Больше мы не виделись.
Каждый новый день стал для меня маленькой победой. Я перестала искать виноватых, перестала тратить силы на обиду и гнев. Просто жила — насколько могла полно, насколько позволяло здоровье.
Документы на развод пришли через две недели. Я подписала их без колебаний.
Свекровь позвонила однажды. Сказала, что Костя совсем плох, пьёт, винит себя. Спросила, не могла бы я поговорить с ним.
— Передайте ему, — ответила я спокойно, — что сожаление — плохой советчик. Пусть лучше думает о том, как не повторить ту же ошибку со следующей женой.
— Какая же ты жестокая, — выдохнула она.
— Нет, Валентина Сергеевна, — возразила я мягко. — Жестокость — это украсть деньги у умирающей. А я просто не хочу тратить последние месяцы жизни на лицемерие.
Я не знала, сколько мне осталось. Полгода, год, меньше? Но я точно знала, что каждый прожитый день — это мой день. День, в котором нет места тем, кто предал меня в самый трудный момент.
Иногда лучший выбор — это не с кем остаться. А от кого уйти.
Если понравилось, поставьте 👍 И подпишитесь!