Здесь мне тринадцать лет. Это год, когда мир стал стремительно расширяться.
Началось тринадцатилетие со смерти деда по матери. И мы с ней в апреле открыли череду поездок этого плотного по эмоциям и настроениям года. Первая поездка была трудной, к поезду в Сару спешили наудачу, автобусы из Саракташа в деревню, где жил дед, не ходили. Сакмара разлилась. И вся поездка была наполнена новым ощущением собственной воли, которую, оказывается, можно собрать в кулак, чтобы что-то преодолеть.
Это ощущение сознательной управляемости своими силами мне вскоре опять пригодилось. Поездки продолжились, теперь уже светлые (от минорно-светлых к безудержно-телячье-радостным). Я пару раз побывал в прекрасно иллюминированном, чистом и праздничном Оренбурге (причем летняя поездка была уже самостоятельной). Был очарован планетарием, который позволял, запрокинув голову, плыть по вечной реке Млечного пути. Узнал дорогу в магазин «Филателия», и калейдоскоп пестрых окошек в другие миры надолго привязал меня к себе. Сходил во все кинотеатры, что на центральных улицах Оренбурга (про кинотеатр «Искра» в моих подростковых записях лаконичное: «Смотрел «Зеркало». Дрянь!»; но на следующий день… снова отправился в «Искру», второй раз смотреть Тарковского. Видимо, фильм задел).
Расширяется в тринадцать и круг друзей. В Оренбурге появился приятель Вовка («Он тоже перешел в 6 кл., живет у т. Веры. С Вовкой подружились с Сергеем»). Наверное, только в подростковом возрасте могут быть такие дружеские цепочки, коряво выраженные рядом творительных (дружботворительных) падежей: «С Вовкой подружились с Сергеем…»
Заметное впечатление произвел краеведческий музей. С первых часов он превратился для меня в стартовую колодку (есть такие приспособления для спринтеров). Отныне мне суждено искать и разглядывать знаки и артефакты истории везде, где бы ни оказался. На фото за спиной у меня Казенно-Саратовка, старый заброшенный хутор, возведенный казенными крестьянами Саратовской губернии и воинами, вернувшимися с Первой мировой… С Казенно-Саратовских развалин много вещиц перекочевало в наш самодеятельный музей, открытый этим же, тринадцатым, летом моей жизни. Саратовка, ее развалины лежали в трех километрах от Шубино, и они стали как бы нашей общемальчишечьей усадьбой, элегическим усадебным парком. По крайней мере, сохранившийся пруд точно принадлежал нам. Он лежал на той же речке, что и Шубино, и вода в нем была такого же свойства, как в трех шубинских прудах: сверху прогретая знойным солнцем, снизу ледяная от родников. Фото сделано, когда мы как раз возвращаемся с купания.
Тринадцатое лето отмечено и особым порядком составления разных дневниковых списков. Вот поехали на районный пионерский слет, и тщательно перечислены все, кто представлял нашу команду в голубых, выданных в нашей «восьмилетке» пилотках, на которых – белый голубь. Перечислены-то все... Но некоторые фамилии, девчоночьи, стоят в начале списка. Эта направленность сознания, эта интенция, как сказал бы я из своего глубоко зрелого возраста, еще мечущаяся. Сознание выхватывает то одну пилотку, то другую, то одного голубя, то другого. Но оно, это ищущее, выделяющее сознание уже работает. Тринадцать лет…
Взгляд мой на снимке обращен на Сергея. Про своего друга и брата я писал уже столько, что, по-моему, нет истории, которую я бы не вспомнил. Содержание взгляда незамысловато: «Поаккуратней с моим фотоаппаратом! Не сломай! Не кривляйся, когда фотографируешь!» – но фитилек жадности, опасливости и диктата слегка прикручен, все-таки рядом Сережка, «мой» Сережка! На следующий год – мой последний шубинский год – мы с Сережкой поссоримся. В самом начале лета. И я уеду из Шубино, не попрощавшись. Такие мы суровые в подростковом возрасте: жизнь кажется бесконечной, друзей, мнится, будет несчитано…
Фотография, которую я захотел показать сегодня и отобрал из своего архива, передает минуту самого прекрасного лета, на границе привычного детского мира и первых врывающихся сигналов нового, где-то уже бабахнувшего на расширение пространства, в окружении незаменимых друзей и в предчувствии тысяч новых пленительных встреч. Ох, задержаться бы в этой минуте, погреться бы в этом солнце, чтобы хотя б вода саратовского пруда обсохла на плечах и «ляпка» ряски на запястье превратилась в пыль, а под модной, строгой фуражкой улеглись в мокрых волосах веселые кудри. Но несется время по своей прихоти, пляшет, как комета на серебристом небосклоне-куполе в оренбургском планетарии. А мир, словно почтовыми марками с иностранными пейзажами, продолжает играть на горизонте маяками новых странствий. Их в этом году будет немало. В тринадцать лет у меня случится турпоездка в Москву, потом – в Ригу, на холодное побережье Балтики. Новые впечатления продолжат изменять прежний мир.
А пока он, старый мир, – пусть ненадолго – меланхолически застыл фоном старой фотографии: травянистая пойма, берег пруда, вербы и черемуха, сохранившийся старый амбар на казенно-саратовской улице, а в кустах саратовского кладбища – сотни зеленоватых жуков-бронзовок, опалесцирующих в глубине чилиги, наклоненных крестов, ржавых копий оградок... Сотни бронзовок, посланников от тайны, перемигивающихся, рассказывающих о жизни и смерти, о дедушке, мысли о котором еще больше расширяют горизонты собственного существования, включают в него неведомые, принципиально недоступные человеческому сознанию, но радостные, как цветущая казенно-саратовская черемуха, уголки бытия…