— Это что, правда, Юля? — мой голос дрожит, бокал с вином чуть не выскальзывает из пальцев. Ресторан гудит вокруг: звон бокалов, смех за соседними столиками, скрип стульев. А я смотрю на неё, на свою жену, и не верю. — Ты правда уходишь к нему?
Юля сидит напротив, её тонкие пальцы с красным маникюром теребят край салфетки. Она не смотрит на меня. Её глаза, всегда такие тёплые, теперь будто стеклянные, бегают по белой скатерти. На ней новое платье — чёрное, облегающее, с глубоким вырезом. Не то, что я ей дарил. Это его подарок, я уверен.
— Вадим, не начинай, — её голос тихий, но в нём ярость. — Я уже всё решила. Мы с тобой… это не работает. Ты же сам видишь.
— Вижу? — я почти кричу, и пара за соседним столиком оборачивается. Понижаю голос, но внутри всё кипит. — Я вижу, что ты променяла двадцать лет брака на этого… этого напыщенного индюка с его тачками и яхтами! Юля, очнись! Он же тебя использует!
Она наконец поднимает взгляд. Её губы, накрашенные ярко-алой помадой, сжимаются в тонкую линию.
— Ты ничего не понимаешь, — цедит она. — Артур не такой. Он… он видит во мне женщину. А ты? Ты только и делаешь, что работаешь в своём автосервисе, приходишь домой, воняешь машинным маслом, и молчишь весь вечер. Я устала, Вадим. Устала жить так.
Я откидываюсь на спинку стула. Рубашка липнет к спине — то ли от жары, то ли от злости. Официант подходит, но я машу рукой, мол, не сейчас. Юля отпивает вино, её рука дрожит. Она всегда так делает, когда нервничает, — тянется к бокалу, будто он её спасёт.
— Устала? — я качаю головой, и в горле ком. — Я пахал ради нас, Юля. Ради тебя, ради Насти. Чтобы у нас всё было. Дом, машина, отпуск раз в год. А ты… ты теперь с этим Артуркой по ресторанам, да? В его особняке ночуешь?
Её щёки вспыхивают. Она бросает салфетку на стол, и та падает на пол, как белый флаг.
— Хватит! — её голос срывается. — Не смей меня стыдить! Ты думаешь, мне легко? Думаешь, я просто взяла и всё бросила? Я… — она замолкает, её глаза блестят. — Я хочу жить, Вадим. Хочу чувствовать себя женщиной, а не рабыней.
Я молчу. Слова застревают где-то в груди. Она встаёт, хватает свою сумочку — маленькую, блестящую, явно дорогущую.
— Я ухожу, — говорит она, уже тише. — Не звони мне. Пожалуйста.
И уходит. Её каблуки стучат по деревянному полу. Я сижу, смотрю на её пустой стул, на недопитый бокал. Официант приносит счёт, и я механически достаю карту. В горле сухо, в голове пустота.
***
Мы с Юлей были вместе с самого института. Познакомились на первом курсе, когда она уронила учебник по экономике, а я, долговязый парень в потёртых джинсах, подскочил помочь. Она тогда засмеялась, её щёки порозовели, и я пропал.
Двадцать лет, дочь Настя, ипотека, которую мы выплатили два года назад, и наш маленький дом с яблоней во дворе. Юля всегда была моим домом. Она умела превращать обычный вечер в праздник: зажигала свечи, включала старый джаз, танцевала босиком на кухне. Я смотрел на неё и думал: мне повезло.
Но последние годы что-то сломалось.
Я работал всё больше — автосервис требовал времени, клиентов становилось сложнее удерживать. Юля начала жаловаться. Говорила, что я отдалился, что ей одиноко. Я отмахивался. Думал, это временно. Думал, она преувеличивает.
А потом появился Артур.
Бизнесмен, сорок пять лет, лощёный, как с обложки журнала. Он заезжал в мой сервис на своём чёрном «Мерседесе», оставлял щедрые чаевые и как-то слишком долго смотрел на Юлю, когда она зашла ко мне на работу. Я не придал значения. Дурак.
Юля начала задерживаться после работы. Она тогда устроилась администратором в салон красоты, и я думал, это из-за клиентов. Но потом я заметил новое кольцо на её пальце. Золотое, с бриллиантом. Я спросил, откуда. Она замялась, сказала, что бонус на работе. Я поверил. Или хотел поверить.
Проходит месяц.
Я живу на автопилоте. Утром — сервис, вечером — пиво и телевизор. Настя, наша дочь, звонит из универа, спрашивает, как дела. Я вру, что всё нормально. Не хочу её грузить. Она и так переживает — Юля с ней почти не общается, только короткие сообщения в мессенджере.
Однажды вечером звонок в дверь. Я открываю — Юля. Волосы растрёпаны, тушь размазана, в руках чемодан. Она выглядит, как будто не спала неделю.
— Можно я войду? — её голос хриплый, чужой.
Я киваю, хотя внутри всё сжимается. Она проходит в гостиную, садится на диван. Её пальцы теребят ремешок сумки. Я стою у двери, не знаю, что сказать.
— Я ошиблась, Вадим, — она смотрит в пол. — Я… я думала, он другой. Артур. Он… он не тот, за кого себя выдавал.
— А кто он? — я скрещиваю руки, чтобы не сорваться. — Расскажи. Мне правда интересно.
Она вздыхает, её плечи опускаются.
— Сначала всё было как в сказке. Рестораны, цветы, поездки. Он обещал мне весь мир. Говорил, что я для него — всё. Но потом… — она замолкает, её губы дрожат. — Он начал контролировать каждый мой шаг. Куда иду, с кем говорю. Если я не отвечала на звонок, он орал. Однажды… однажды он ударил меня.
Я чувствую, как кровь приливает к лицу.
— Ударил? — я шагаю к ней, но она поднимает руку, останавливая.
— Не надо, Вадим. Я сама виновата. Я ушла от него. Сегодня. Собрала вещи и сбежала, пока его не было дома.
Я молчу. Хочу обнять её, но не могу. Слишком больно. Слишком много всего между нами.
— И что теперь? — спрашиваю я. — Вернёшься, как будто ничего не было?
Она поднимает глаза. В них слёзы, но и что-то ещё — решимость.
— Я не знаю, — шепчет она. — Я просто… я хочу домой. К тебе. К Насте. Если ты меня простишь.
Следующие недели — как хождение по тонкому льду.
Юля возвращается, но всё не так, как раньше. Мы спим в одной постели, но между нами — пропасть. Я ловлю себя на том, что слежу за ней: проверяю её телефон, прислушиваюсь к её звонкам. Она замечает, но молчит. Только однажды, ночью, когда я лежу, глядя в потолок, она поворачивается ко мне.
— Вадим, — её голос мягкий, как шёпот ветра. — Я знаю, что натворила. И знаю, что ты мне не веришь. Но я люблю тебя. Всегда любила.
Я молчу. Она придвигается ближе, её рука ложится мне на грудь. Я чувствую тепло её тела, запах её духов — тот самый, который она носила, когда мы были молодыми. Моя рука сама тянется к ней, и я прижимаю её к себе.
Мы не говорим. Её губы находят мои, и впервые за долгое время я чувствую, что мы живые. Её пальцы скользят по моей спине, её дыхание учащается.
Это не страсть, не пожар, как в юности, а что-то глубже — как будто мы заново учимся быть вместе. Я целую её шею, её плечи, и она шепчет моё имя, как молитву. Мы растворяемся друг в друге, и на миг кажется, что всё можно исправить.
Но прошлое не отпускает.
Однажды вечером мы с Юлей ужинаем, и она вдруг замирает, глядя в окно. Я прослеживаю её взгляд — на улице стоит тот самый «Мерседес». Артур выходит из машины, его лицо — маска ярости. Он стучит в дверь, как будто хочет её выломать.
— Открой, Юля! — орёт он. — Я знаю, что ты там!
Я встаю, но Юля хватает меня за руку.
— Не надо, — шепчет она. — Он уйдёт.
— Не уйдёт, — я вырываюсь и иду к двери. Открываю. Артур стоит передо мной, в дорогом пальто, с красными от злости глазами.
— Где она? — рычит он. — Это её дом, да? Ты её мужик?
— Уходи, — говорю я, стараясь держать себя в руках. — Она теперь со мной.
Он смеётся, но смех этот — как лезвие.
— Глубоко ошибаешься, дядя! Она вернётся ко мне. Такие, как она, всегда возвращаются. Ей нужны деньги, а ты что можешь? Чинить тачки?
Я сжимаю кулаки, но Юля появляется за моей спиной.
— Артур, всё кончено, — её голос дрожит, но она держится. — Уходи. Или я вызову полицию.
Он смотрит на неё, потом на меня. Его губы кривятся в усмешке.
— Ты ещё пожалеешь, Юлька, — он сплёвывает на землю и уходит к машине. «Мерседес» срывается с места, визжа шинами.
После этого случая Юля меняется. Она начинает больше говорить — о себе, о том, что чувствовала, когда ушла. О том, как Артур манипулировал ею, обещая золотые горы, а потом превратил её жизнь в клетку.
Я слушаю, и моя злость потихоньку тает. Не сразу, но тает. Я вижу, как она старается: готовит мои любимые котлеты, звонит Насте, смеётся над старыми шутками. Она снова танцует на кухне, босиком, под тот самый джаз.
Однажды я прихожу домой и вижу, как она поливает нашу яблоню. Её волосы блестят на солнце, и она улыбается — так, как улыбалась в двадцать лет. Я подхожу, обнимаю её сзади. Она вздрагивает, но потом смеётся.
— Ты чего? — спрашивает.
— Люблю тебя, — говорю я. И - И это правда.
Она поворачивается, её глаза блестят. Не от слёз, а от чего-то другого — надежды, может быть.
— И я тебя, — шепчет она.
Мы стоим так, под яблоней, и я знаю: мы не те, что раньше. Мы другие. Но мы вместе.
Стоя под яблоней, я думал, что мы сможем начать заново. Юля улыбалась, её волосы пахли солнцем, и я верил, что мы пережили бурю. Но жизнь, как старая машина, — вроде починил, а она всё равно ломается.
Через пару месяцев я заметил, что Юля снова изменилась.
Она стала чаще задерживаться на работе, отвечала уклончиво, когда я спрашивал, где была. Её телефон теперь всегда лежал экраном вниз. Я чувствовал — что-то не так, но гнал эти мысли прочь. Не хотел снова тонуть в подозрениях.
Однажды вечером она вернулась домой позже обычного, с лёгким запахом мужского одеколона. Не её духов, не моих. Я стоял на кухне, резал хлеб для ужина, и нож замер в моей руке.
— Ну и где ты была? — спросил я.
Она быстро сняла куртку, не глядя на меня.
— В салоне задержалась, — бросила она. — Клиентка капризная попалась.
Я кивнул, но внутри всё кипело. Она прошла мимо, оставив за собой шлейф того самого одеколона, и я понял: это не клиентка. Это кто-то другой.
Я начал следить за ней.
Сначала незаметно: проверял её мессенджеры, когда она оставляла телефон на зарядке, прислушивался к её разговорам по телефону, когда она думала, что я сплю.
Потом стал ездить за ней после работы. Чувствовал себя последним подонком, но остановиться не мог. Иногда она после салона заходила в кафе с каким-то мужчиной. Я не видел его лица, но замечал, как она смеётся, как наклоняется к нему ближе, чем нужно. Моя Юля, моя жена, снова ускользала.
Однажды я не выдержал. Проследил за ней до бизнес-центра, куда она зашла после работы. Поднялся на пятый этаж, ориентируясь по её сообщениям, которые я успел прочитать в её телефоне.
Там, в конце коридора, была табличка: «Григорий Петров, финансовый консультант». Я замер у двери, сердце колотилось так, что казалось, его услышат через стену. Из кабинета доносились голоса — её смех, его низкий баритон. Я толкнул дверь.
Юля сидела на краю стола, её юбка задралась выше колен, а этот Гриша, высокий, с аккуратной бородкой и в дорогом костюме, стоял слишком близко. Его рука лежала на её талии. Они обернулись одновременно, и её лицо побледнело.
— Вадим? — выдохнула она, спрыгивая со стола. — Ты… что ты здесь делаешь?
— Что я делаю? — я шагнул внутрь, дверь за мной хлопнула. — А ты что делаешь, Юля? Снова за старое? Артур, теперь этот? Кто следующий?
Гриша выпрямился, поправил галстук, будто это могло его спасти.
— Послушайте, давайте без скандалов, — начал он, но я оборвал его.
— Заткнись, — я повернулся к Юле. — Ты серьёзно? После всего, что было? После того, как я тебя простил?
Её глаза налились слезами, но она не плакала.
— Вадим, хватит! Я устала уже — её голос дрожал, но в нём была злость. — Ты… ты всё время смотришь на меня, как на преступницу. Мне тяжело дома. Гриша… он просто… он другой.
— Другой? — я рассмеялся, но смех вышел горьким, как перец. — Он просто очередной, кто тебя купил, Юля. Ты правда думаешь, что он серьёзно? Что он не бросит тебя, как Артур?
Она молчала, только губы дрожали. Гриша сделал шаг вперёд, будто собирался что-то сказать, но я ткнул в него пальцем.
— Не лезь, — рявкнул я. — Это между мной и моей женой.
— Вадим, хватит, — Юля схватила сумочку, её каблуки застучали по полу. — Я не буду это обсуждать. Не здесь.
Она выскочила из кабинета, а я стоял, глядя на Гришу. Он смотрел на меня с лёгкой усмешкой, и я еле сдержался, чтобы не врезать ему. Но вместо этого развернулся и пошёл за ней.
Дома был ад.
Юля влетела в гостиную, бросила сумку на диван и закричала:
— Ты следил за мной! Как ты мог? Это ненормально, Вадим!
— Ненормально? — я захлопнул дверь так, что стёкла в рамах задрожали. — Это ты таскаешься с каким-то Гришей, пока я дома жду, как идиот! Ты хоть понимаешь, как это выглядит? Я тебе поверил, Юля! Дал второй шанс! А ты…
— А ты меня достал уже! — она сорвалась на крик, её лицо покраснело. — Ты не доверяешь мне! Каждый день, каждый взгляд — ты ждёшь, что я снова ошибусь! Я не могу так жить!
— Тогда вали! — слова вырвались сами, и я сразу пожалел, но было поздно. — Если тебе так плохо, вали к своему Грише! Посмотрим, как долго он будет с тобой возиться!
Она замерла. Её глаза, полные слёз, смотрели на меня так, будто я её ударил. Потом она медленно кивнула.
— Ну и уйду, — сказала она тихо.
Она пошла в спальню, вытащила чемодан и поспешно собрала вещи.
— Я любила тебя, Вадим. Правда любила. Но ты… ты не дал мне шанса.
Она ушла. На столе лежало её обручальное кольцо. Я взял его, сжал в кулаке, но это не помогло. Боль разрывала грудь, как ржавый гвоздь.
На следующий день я позвонил Насте. Рассказал всё. Она плакала в трубку, просила помириться, но я только качал головой, хотя она не могла этого видеть.
— Она сама выбрала, Насть, — сказал я. — Я больше не могу.
Я сменил замки. Убрал её вещи в коробки, отнёс в гараж. Каждый вечер пил пиво, смотрел в потолок и думал: как мы до этого дошли? Юля звонила пару раз, но я не брал трубку. Не хотел слышать её голос. Не хотел снова тонуть в её оправданиях.
Однажды ночью я проснулся от звука сообщения.
Открыл телефон — Юля.
«Вадим, нам надо поговорить. Пожалуйста».
Я смотрел на экран, пальцы дрожали над клавиатурой. Хотел написать, что всё кончено, что я не хочу её видеть. Но вместо этого просто выключил телефон и лёг обратно. В темноте я думал о ней — о её смехе, о том, как она танцевала на кухне, о том, как мы были счастливы. И о том, как всё это рухнуло.
Я знал, что она с Гришей. Знал, что она снова поверила в сказку. Но я больше не мог её спасать. Не хотел. Она сделала выбор, и я сделал свой.
Прошёл год.
Дом стал чужим — слишком тихим, слишком пустым. Я привык к одиночеству, но оно всё равно царапало, как старый свитер, который жмёт, но выбросить жалко. Автосервис тянул время: клиенты, счета, запах масла и металла.
Настя приезжала на выходные, пыталась вытащить меня из этой тоски. Она выросла, стала похожа на Юлю — те же глаза, тот же упрямый изгиб губ. Но говорить о матери она не любила. Я тоже.
Юля исчезла из моей жизни, как тень, которую прогнал свет. Я слышал от знакомых, что она с Гришей, что они снимают квартиру где-то в центре. Кто-то говорил, что видел её в кафе, смеющуюся, в новом пальто. Кто-то шепнул, что Гриша не такой уж принц — любит выпить, а после орать. Я слушал, кивал, но внутри ничего не шевелилось. Только пустота.
Однажды осенью, когда дождь лил как из ведра, я сидел в сервисе, листая заказы. Телефон завибрировал — незнакомый номер. Я взял трубку, и на том конце раздался её голос. Юля. Хриплый, надломленный, как треснувшее стекло.
— Вадим… — она замолчала, я слышал её дыхание. — Можно встретиться?
Я хотел бросить трубку. Хотел сказать, чтобы она забыла мой номер. Но что-то в её голосе — усталость, может, страх — остановило меня.
— Зачем? — спросил я, и голос мой был холоднее, чем хотел.
— Пожалуйста, — выдохнула она. — Я… мне нужно тебя увидеть.
Мы встретились в том самом кафе, где она когда-то сидела с Гришей. Я пришёл первым, заказал кофе, смотрел, как дождь стекает по окнам.
Она вошла, мокрая, в тонкой куртке, которая явно не спасала от холода. Её волосы, когда-то блестящие, теперь были тусклыми, собранными в небрежный пучок. Под глазами — тёмные круги. Она села напротив, её пальцы нервно теребили ремешок сумки.
— Ты как? — спросила она, и я почти рассмеялся от абсурда.
— Нормально, — соврал я. — А ты?
Она опустила взгляд. Её руки дрожали, и я заметил, что обручального кольца нет.
— Я… я опять всё испортила, — её голос был тихим, почти шёпот. — Гриша… он не тот, кем казался. Сначала было хорошо, но потом… — она сглотнула, её глаза заблестели. — Он пьёт. Много. А когда напьётся, становится… злым. Я ушла от него месяц назад. Живу у подруги.
Я молчал. Кофе остывал, а я смотрел на неё и не знал, что чувствую. Злость? Жалость? Или просто усталость?
— И что ты хочешь от меня, Юля? — спросил я наконец. — Чтобы я снова тебя спас? Принял обратно? После всего?
Она покачала головой, слёзы катились по её щекам, но она не вытирала их.
— Нет, — сказала она. — Я не прошу вернуться. Я знаю, что не заслуживаю. Я просто… хотела сказать, что мне жаль. За всё. За Артура, за Гришу, за то, что я всё разрушила. Ты был лучшим, что у меня было, Вадим. А я этого не ценила.
Я смотрел на неё, и в груди что-то сжалось. Не любовь, нет. Скорее память о ней — о той Юле, которая танцевала на кухне, которая смеялась над моими глупыми шутками. Но той Юли больше не было. И меня прежнего — тоже.
— Мне тоже жаль, — сказал я, и это было правдой. — Но назад пути нет.
Она кивнула, её губы дрогнули в слабой улыбке. Потом встала, надела свою мокрую куртку.
— Спасибо, что пришёл, — сказала она. — Береги себя. И Настю.
Она ушла, а я остался сидеть, глядя на её пустой стул. Дождь за окном не стихал, и я подумал, что, может, это и к лучшему. Пусть смоет всё — боль, обиды, воспоминания.
Дома я открыл коробку, где хранил её вещи. Достал старое фото — мы с Юлей на море, молодые, загорелые, счастливые. Я долго смотрел на него, потом убрал обратно.
На следующий день я записался на курсы фотографии — всегда хотел, но откладывал. Настя одобрила, сказала, что мне надо двигаться дальше. И я двинулся.
Юля больше не звонила. Я слышал, что она устроилась в новый салон, начала всё с нуля. Иногда я думал о ней, но уже без злости. Она была частью моей жизни, но не всей жизнью.
Я научился жить без неё — не сразу, но научился. И когда я стоял в парке, снимая первые осенние листья, я вдруг понял, что впервые за долгое время мне спокойно. Не легко, не радостно, а просто спокойно. И этого было достаточно.