Глава 38
Когда мама неожиданно позвонила и пригласила меня на ужин, сердце сжалось в тревоге. С тех пор как прошёл мой день рождения, я ни разу не выбиралась к ней – будни были плотно забиты: то занятия в университете, то бесконечные смены в кондитерской, где сахарная пудра и крем стали почти родными. Усталость копилась, а вместе с ней и чувство вины. Мы с мамой не разговаривали по-настоящему уже слишком давно, и внутри меня зрела неловкость. Особенно из-за того, что я всё ещё не представила ей Вадима – не как знакомого, не как друга, а как мужчину, с которым делю каждый вечер и утро.
Этот ужин должен был стать моментом истины. Именно теперь, впервые, я должна была появиться перед ней как женщина, сделавшая выбор. Мы с Вадимом уже живём вместе – и я сказала ей об этом, но... по телефону. Мимолётно. Слишком сухо, не глядя в глаза. Я боялась, что при личной встрече всё станет слишком реальным. Боялась её разочарования. Её взгляда, молчаливого осуждения, которое ранит сильнее любых слов. Я уважаю маму, люблю – безоговорочно. И если бы она не одобрила нас, не поверила в наши чувства, я бы это очень тяжело пережила.
Но как только мы вошли в её дом, воздух, казавшийся таким густым от напряжения, начал рассеиваться. Я ожидала бурю, а встретила спокойствие. Она улыбнулась – той настоящей маминой улыбкой, с морщинками в уголках глаз, как в детстве. Мы сидели за столом, говорили, смеялись, и я ловила на себе её одобрительный, теплый взгляд. И когда Вадим позже поделился со мной разговором, который состоялся в у них, всё во мне успокоилось. Волнение растворилось в его голосе, в его словах.
А потом, в машине, он сказал нечто такое, что продолжало звучать у меня в голове как мелодия счастья: он говорил о браке. Не как о чём-то теоретическом, далёком, а как о чём-то реальном, желанном. Я знала, что люблю его. Это было не вспышкой, не страстью на фоне новизны, а чем-то прочным, выстраданным. Мы живём вместе, делим повседневность: будильники, ссоры из-за мокрых полотенец, утренний кофе – всё это нас сближает сильнее, чем романтические признания. Но услышать, что он хочет жениться – всерьёз, по-настоящему – это было потрясением. Он никогда не говорил так ни о ком. Ирина рассказывала, что в его семье вообще не было примеров доверительных крепких отношений. Его отец... ну, он был ветром, а не якорем.
И вот, среди всего этого хаоса чувств, мыслей, надежд – я лежала рядом с ним на диване. Мы вроде бы смотрели фильм, но экран был где-то далеко. Я слышала только стук его сердца и свой сумбур в голове. Его рука обвивала меня, и я ощущала тепло, но внутри была холодная дрожь от неопределённости.
– Что с тобой, солнце? – спросил он тихо, прижимая меня ближе. – Ты молчишь с самого приезда.
Я приподнялась, посмотрела на него. Его глаза, синие, как морская гладь перед бурей, встретились с моими.
– Ты правда хочешь жениться на мне? Не когда-нибудь, а всерьёз? – спросила я, затаив дыхание.
Он нахмурился, чуть наклонил голову.
– Конечно, хочу. Почему ты сомневаешься, любимая?
– Я просто... я знаю, что раньше ты не говорил этого. Мне казалось, что ты никогда не стремился к браку. Почему я – исключение?
Он долго смотрел на меня, словно хотел запомнить каждую черту моего лица.
– Потому что ты – моя жизнь. Не часть её, не эпизод, а вся она целиком. С тобой всё иначе. Ты дала мне чувство, которое я даже не знал, что способен испытать. Я хочу связать себя с тобой – не только телом, но и душой. Хочу, чтобы весь мир знал, что ты – моя. И я – твой.
Я почувствовала, как сжалось горло, как слёзы подступили к глазам, не из печали, а из какого-то безмерного трепета. Я коснулась его лица, провела ладонью по его щеке – медленно, будто боялась спугнуть этот момент.
Он наклонился, и наши носы коснулись. Я почувствовала его дыхание, тёплое, как летний ветер, его рука обвила мою талию, и он поцеловал меня. Сначала осторожно, как будто спрашивая разрешения, а потом глубже, настойчивее. Мой рот открылся под его натиском и я потерялась. Это был первый поцелуй – настоящий, сокровенный, лишённый всякой игривости. Я чувствовала, как пылают щёки, как сердце мечется где-то в горле.
Я отстранилась, прерывая наш поцелуй, всё ещё задыхаясь.
– Я… я не знаю, что делать, – прошептала я, пряча лицо у него на груди. – Ты – первый человек, кого я так целовала. И это… это был первый настоящий поцелуй в моей жизни. Я боюсь, что подведу тебя.
– Нет, нет, Маша, – он мягко приподнял моё лицо. – Ты – совершенство. Твоя искренность, твоя чистота – это не то, что нужно "улучшать". Это то, что нужно хранить. Мы всему научимся вместе. Мне не нужны воспоминания о других. Мне нужна только ты. Только твои губы, только твои глаза.
И в этот момент исчезли все мои страхи. Я снова посмотрела на него, и мои губы сами потянулись к его. Он поцеловал меня снова – глубже, увереннее. Его язык танцевал с моим, губы жадно искали губы. Это было как наваждение, как забытый сон, в который проваливаешься с головой.
Когда мы оторвались друг от друга, едва дыша, его щеки были раскрасневшимися, глаза – полны дикой нежности. Он выглядел иначе. Не как мужчина, а как человек, которому доверяешь без остатка.
– Никогда не сомневайся в моих словах, Мария, – прошептал он. – Ты – моё всё. Моё настоящее и моё будущее.
Я прижалась к нему, уткнулась лицом в его грудь. Мир за окнами исчез. Остались только мы. И этот тихий, бесконечно важный миг.
***
Я отпер дверь квартиры, плечом прижимая её к косяку, и переступил порог, осторожно балансируя с несколькими увесистыми пакетами в руках. Сходил на рынок за парой мелочей, а вернулся с полным арсеналом – то ли от внезапно проявившейся хозяйственности, то ли от неожиданной щедрости торговцев. Привычная тишина прихожей встретила меня. Я торопился на кухню, едва сдерживая желание просто уронить пакеты на пол – пальцы ноют, плечи затекли, – но на полпути моё движение резко оборвалось. И не потому что устал, а потому что наткнулся взглядом на нечто совершенно неожиданное.
В гостиной, посреди комнаты, под мягким солнечным светом, лившимся сквозь шторы, Мария танцевала. Безмятежно, свободно, с какой-то детской непосредственностью. В одной руке у неё была тряпка для пыли, в другой – пульт, которым она, видимо, переключала музыку. Она стояла ко мне спиной, в наушниках, и даже не подозревала, что я уже дома. Никогда ещё я не видел её такой – раскованной, живой, почти летящей. Двигалась она неловко, с забавными, порывистыми па, как будто тело шло вразрез с ритмом, но в этом было столько очарования, что сердце у меня сжалось. И, несмотря на то что руки мои уже начали неметь от тяжести, я застыл, загипнотизированный этой домашней сценой, как зритель, попавший на тайную репетицию какой-то очень личной пьесы.
Мария вдруг резко развернулась, и её глаза округлились от неожиданности. Она вскрикнула, выронив тряпку.
– Вадим?! Сколько ты тут стоишь?! – выдохнула она, хватаясь за грудь одной рукой, а другой сдёргивая наушники с ушей.
– Только вошёл, клянусь, – сказал я, не сводя взгляда с её залитого румянцем лица.
– О, Господи, как неловко! – Она закрыла лицо руками, прячась от меня, словно ребёнок, которого застали за шалостью.
– Перестань, любимая, ну что ты... – мягко улыбнулся я, стараясь её успокоить.
– Я двигаюсь как неуклюжая утка, когда танцую! Я же не хотела, чтобы ты это видел, – пробормотала она, опуская руки. Затем, как бы пытаясь отвлечься, подошла ко мне и взяла пару пакетов. – Давай помогу, – быстро направилась на кухню, будто надеясь скрыться там.
Я пошёл следом, поставив остатки покупок на стол. Она уже методично выкладывала продукты, сосредоточившись на банках, упаковках и бутылках, будто от этого зависело спасение мира. Не глядя на меня, не говоря ни слова – только руки мелькают. Я подошёл ближе, обнял её сзади, прижал к себе и мягко поцеловал в шею, вдохнув запах её волос.
– Прости, что напугал. Не сердись, прошу, – прошептал я, уткнувшись губами ей в ухо.
– Я не злюсь, просто... ужасно стыдно, – ответила она, не оборачиваясь, но и не отстраняясь.
– Не надо стыдиться. Я тебя люблю – целиком, с каждой глупостью, с каждой утиной танцевальной попыткой, – я поцеловал её в щёку. От этих слов она наконец рассмеялась – звонко, искренне, с облегчением. Этот смех – моя любимая музыка.
Мария повернулась ко мне, обняв за шею, а я всё так же держал её за талию. Она привстала, чуть покачнувшись на цыпочках, и её губы нашли мои. С того вечера, когда мы вернулись с ужина у её матери и впервые по-настоящему поцеловались, мы всё не могли насытиться друг другом. Нам всегда хотелось больше – не в физическом смысле, хотя и этого мы ждали с нетерпением до свадьбы, – а просто быть рядом, касаться, держаться за руки, дышать вместе.
Поцелуй наш длился долго. Мы будто забыли, где находимся, кто мы, кем были до этого. Лишь когда дыхания стало не хватать, я отстранился, заглянул в её глаза – небесно-голубые, ясные, как горное озеро.
– Я хочу пригласить тебя, – произнёс я, и она нахмурилась.
– Куда? – спросила она, чуть приподняв брови.
– В одно особенное место. Ты поедешь со мной?
– А где это? И когда? – её голос был полон любопытства.
– Не могу пока рассказать. Просто собери рюкзак – сменная одежда, что-нибудь удобное и лёгкое.
– Сейчас? Мы едем прямо сейчас?
– Да. Ты мне доверяешь? – я держал её лицо ладонями, заглядывая в самую душу.
– Доверяю, – ответила она тихо. Я снова поцеловал её, на этот раз коротко и нежно, и шагнул назад.
– Когда будешь готова, мы выдвигаемся, – сказал я. Она кивнула и быстро ушла в спальню, слегка покачивая бёдрами в легком домашнем платье.
Я знал, что она до сих пор немного неловко себя чувствует после танца, но внутри у меня всё пело – я готовил сюрприз, и от одной мысли о нём сердце начинало стучать громче. После серьёзного разговора с её матерью на прошлой неделе я почувствовал необыкновенную уверенность. Это благословение – как печать судьбы. Всё стало яснее, крепче, настоящим.
Мы уже два часа ехали по извилистой дороге, окружённой холмами и полями, и я начал тревожиться: а вдруг Мария устанет или начнёт скучать? Я обещал «особенное место», но не уточнил, что путь туда – не из лёгких. Всё должно быть безупречно.
Я снял одну руку с руля и положил её ей на колено – сквозь ткань её джинсов чувствовалось тепло.
– Ты не устала, солнышко? – спросил я с заботой. – Совсем скоро приедем, обещаю.
Она засмеялась, повернула ко мне лицо, и её пальцы переплелись с моими.
– Я вовсе не устала. Эта поездка – как маленькое приключение. А виды просто сказка.
Я выдохнул – напряжение спало. Её спокойствие было для меня лучшим лекарством.
– Прекрасно. Тогда, любовь моя, попрошу тебя об одной маленькой вещи, – сказал я, бросив на неё быстрый взгляд. – В бардачке лежит чёрная маска для сна. Наденешь её?
– Конечно, – без единого вопроса, без капли сомнения, – сказала она, и потянулась к бардачку.
Я свернул направо, на старую, покрытую пылью и ухабами грунтовку. Колёса глухо застучали по кочкам, кузов машины едва уловимо дрожал, будто вслушивался в ритм этой забытой дороги. Мария молчала – не вздыхала, не ерзала, не бросала косых взглядов. Лишь тишина, в которой пряталась её слепая, но доверчивая улыбка. Я, напротив, весь напрягся – руки вспотели, будто сжимали не руль, а раскалённое железо. Мысли одна за другой проносились в голове, норовя разбиться о лобовое стекло: всё ли ей понравится? Не слишком ли я переусердствовал? Поймёт ли она, что хотел сказать этим жестом?
Когда мы наконец выехали на ровную поляну, я сбросил скорость и аккуратно припарковался у большого дома с выцветшей крышей и деревянными ставнями, что выглядели так, будто видели многое.
– Приехали, – сказал я, стараясь скрыть дрожь в голосе. Отстегнул ремень и повернулся к Марии.
– Уже можно снять повязку? – спросила она с оттенком детской нетерпеливости.
– Ещё немного терпения, мой ангел. Позволь мне сначала помочь тебе выйти, – сказал я, стараясь улыбнуться мягко.
Она кивнула, и я тут же вышел из машины, обогнул её, открыл пассажирскую дверь. Осторожно взял её за ладонь, как берут из воды золотую рыбку – легко, но с заботой – и помог выбраться.
– Иди медленно, тут неровно, – сказал я, подхватив её под руку, чтобы поддержать. Тепло её тела ощущалось даже сквозь ткань, и сердце у меня стучало как у школьника перед первым признанием.
– Мне так интересно, что ты задумал! – весело воскликнула она, приподнимаясь на цыпочки.
Я остановился, встал позади неё, обнял её за талию, прижал к себе, вдохнул аромат её волос и прошептал:
– Теперь можешь смотреть, любимая.
Она тут же сорвала с глаз повязку. Замерла. Прикрыла рот руками. И вот тишина, долгий миг, когда даже птицы будто перестали петь. Её лицо медленно озарилось светом удивления, словно рассвет входил в её глаза.
– Вадим… как здесь чудесно! – наконец выдохнула она. В её голосе звучало что-то чистое, почти священное.
– Где мы?..
– Мы на ферме, – сказал я, чувствуя, как будто впервые по-настоящему дышу, – которую я купил.
Она резко повернулась, взгляд пронзительный, но полон мягкости.
– Ты… ты купил это? Всё это?
– Да, милая моя, – кивнул я, и поцеловал её в лоб, как будто запечатывая этим жестом своё решение.
– Но… зачем? Как? – голос её был тихим, как весенний ручей, который всё ещё не верит, что лёд ушёл.
– Я трудился, не покладая рук, – ответил я просто, – и думал, что если уж и строить будущее, то оно должно быть где-то, где воздух пахнет травой, а не выхлопами. Это место идеально для семьи. И для нас. Я ведь говорил тебе, что собирался уйти с работы. Вот и ушёл. Кажется, навсегда.
Я нежно провёл рукой по её щеке – кожа у неё была тёплая, живая, как хлеб, только что вынутый из печи.
– Даже не мечтала о таком сюрпризе… Здесь так красиво, как в детских сказках, – прошептала она, улыбаясь, будто солнце заглянуло в её душу.
– Это ещё не всё, – сказал я, и её глаза вспыхнули, голубые, как ясное небо над этой землёй.
Я на секунду отступил, подошёл к машине, открыл багажник и достал плетёную корзину с покрывалом, вином и парой простых блюд. Мария не отводила от меня взгляда, будто боялась что-то упустить.
Я снова подошёл к ней, протянул руку:
– Пойдём со мной, любимая.
Она вложила свою ладонь в мою – легко, как будто делала это всю жизнь. И мы пошли в сторону того, что я для нас приготовил.