Три зимы спустя
- Эй, Велимир! Поди-ка сюда, - Лютан кликнул меня из-за приоткрытой двери, покуда я возился в сенях.
Я, отдуваясь, сбросил с плеча тяжелый куль с зерном, аккуратно приставил к бревенчатой стене. Вытерев руки об распахнутый кожух*, шагнул через порог горницы:
- Здесь я…
Старейшина восседал за столом: настало время дневной трапезы. Бабка Душана крутилась тут же, раздавая указания стряпухе, разливавшей похлебку.
Лютан впился в меня взглядом:
- Ты это… куда собрался-то? Щи хлебать не станешь? Мужикам, вон, в закуте нынче снедь будет ставлена: на дворе зябко.
- Я… восвояси мыслил обернуться: мешок с зерном матери отнесу. Там и похлебаю.
- Вона оно что… ну, ступай, коли так… зерно-то из ларей брал?
Я кивнул. Бабка Душана всунулась в разговор:
- Из ларей, из ларей! Самолично я за тем наблюдала! Не боись, лишнего не пересыпал.
Я смолчал, хотя внутри неприятно шевельнулся червячок обиды. Столько лет уж у Лютана в работниках, а мне доверия нету! Эх… да кабы не нужда…
- Ну, добро! – махнул рукой Лютан. – Как воротишься, лошадям корм задашь да баню принимайся топить. Нынче выпариться мне охота.
- Дело ясное. Истопим!
- А, вот еще что…
Лютан, не торопясь, будто издеваясь, отломил большой кусок от краюхи черного хлеба, медленно вдохнул его ржаной терпкий дух. Откусив порядочный кусок, он шумно отхлебнул несколько ложек дымящихся щей. Все это время я терпеливо стоял рядом с ним в ожидании.
- Вот что мне скажи… отец тот короб с посудой-то изготовил? Обещался намедни закончить.
Меня насквозь будто проняло холодом. Ведал я, что ни давеча, ни нынче отец в гончарне не появлялся. А все потому, что сызнова руку ему скрючило: стужи сросшиеся кости не выносили. Да коли так, это бы полбеды было. С позапрошлой вечери он к браге начал прикладываться и до сих пор не прояснился его разум. Во хмелю отец не буянил: потягивал из кружки молча, сидя за столом, да токмо работник с него уж бывал при этом никакой.
- Дак… не ведаю, как нынче-то… - бормотал я. – Вечор он за дело не принимался: рука увечная донимала… у него в стужу завсегда пальцы крючит…
- Пошто юлишь? – оборвал меня Лютан. – Коли бражничать Будай сызнова вздумал, то так и сказывай!
- Он… это… всё так! – с горечью сознался я.
- Э-эх! – крякнул старейшина, будто довольный моими словами. – Да-а-а… весна на носу, а отец твой все никак за ум не возьмется! Я что на базар-то повезу? Будая самого али хмельную его голову? Товар мне надобен! Гляди, Велимир, гляди! Перестану вовсе с вами дела-то вести! Иных умельцев довольно: Скорята Худой, вона, посуды вдвое более поспевает лепить!
- Скорята ж не один… с сыновьями… - буркнул я угрюмо.
- Так кто ж повинен в том? Ежели б отец твой, дурья башка, на охоте по сторонам не зевал, и увечья бы с ним не приключилось! Трудился бы, как и прежде, серебришко свое копил! Нынче что с него взять… пал духом, бражничать всякую зиму принимается… тьфу…
Лютан с ожесточением хватанул кусок хлеба и сызнова принялся за щи.
Я-то втайне смекал, отчего на отца эдакая напасть свалилась: не сдюжил он жить в беспрестанной тревоге, изгрыз себя думами темными. Семь зим уж как минуло с того злополучного дня, когда уговор меж ним и старейшиной зародился. Все эти семь зим отец жил в страхе, что же Лютан с него потребует. Пойти и решить дело поединком он не мог: это была для него верная гибель. Так и тянулись дни, полные для него ожидания и страха, и взялся он временами топить свое горе во хмелю…
- Чего задумался? – бросил Лютан, не глядя на меня. – Ступай до дому, мешок с зерном тащи. Да гляди: то последний мешок, что я тебе за работу жалую. Более лишних запасов у меня нету. На базар же токмо в начале лета соберусь. Уразумел?
- Угу, - кивнул я, сглотнув ком в горле.
Потолковать о том, что давно уж меня мучило, покамест не случилось. Ну ничего, мыслил я, в иной раз речь о том заведу.
Не поспел я выйти из горницы, как боковая дверь скрипнула и вошла Ладислава. Переменилась девка за минувшие три зимы, заневестилась. Ежели бы не увечный глаз, красу ее ничто бы не портило. Природа дала Ладиславе кожу нежную, свежий румянец на щеках, губы алые, косы до пояса светлые… любо-дорого поглядеть было на девку! Да токмо никто не спешил свататься к дочери Лютана. Парни боялись и приблизиться к ней: одни – по слабости духа, иные – по неохоте невесту «с изъяном» брать. Само собой, о том вслух никто не сказывал, но я-то знавал истину. Окромя того, Ладислава была по-прежнему востра на язык и излишне кичлива, чем отпугивала даже тех, кто мог бы осмелиться на решающий шаг.
Слыхивал я, что Самоха грезил своего сынка в зятья к старейшине пристроить, да не вышло. То ли Лютан добро на то не дал, то ли Ладислава заупрямилась, оттого все и тянулось по-старому.
Со мной же девка вела себя, как и прежде, дерзко, однако глумиться перестала. Давно уж – с того самого дня, как узнал я о ее тайном расположении, Ладислава оставила свои попытки мне досадить. Во взгляде ее я ловил то тоску, то любопытство, но чаще в нем проскальзывала недосказанность. Порой я нутром чуял, что она желала со мной потолковать начистоту, да не делала этого.
А меня это токмо и радовало. Авось, мыслил я, сосватает ее кто-нибудь, и она перейдет в дом к мужу – вот тогда и вздохну спокойно.
Нынче же дочь Лютана пристально взглянула на меня и проговорила:
- Уходишь, Велимир? Отец отпускает тебя?
- До дому он, зерно отнесет, - ответила бабка Душана.
Выходя в сени, я пообещал:
- Ворочусь скоро!
- Уж постарайся! – крикнула мне вослед Ладислава. – Дело у меня к тебе есть!
Я ничего не ответил и, взвалив на спину тяжелый мешок с зерном, отправился восвояси.
Дома с утра ничего не переменилось: отец дремал на лавке, устав потягивать брагу, а мать суетилась возле печки. В горнице лакомо пахло свежей похлебкой.
- Сынок! Никак, ты зерна мешок приволок? – обрадовалась она.
- Угу. Лютан сказывал, то последний мешок: более лишнего у него нету. Говорит, до лета ждать надобно, покуда он на базар не соберется.
- Ох, - покачала головой мать. – Эдак нам растягивать долго придется… ну, ничего: иных запасов довольно! Ты садись, садись: я тебе горячей похлебки налью.
- А сестрицы где?
- На реку пошли, в проруби белье полоскать!
- Ты сама-то трапезничать сядешь?
Мать отмахнулась:
- Недосуг покамест! Со стряпней управиться надобно.
Я разжевал кусок хлеба, проглотил пару ложек горячего и отложил ложку. Трудно было решиться заговорить о том, что тяготило.
- Пошто отец забражничал-то, а? Лютан ко мне нынче подступился, когда, мол, товар готов будет? Ничего мне не оставалось, как правду молвить…
Мать обернулась на меня, и в серо-зеленых глазах ее промелькнула печаль.
- Прости, сынок! Прости, что стыдиться отца родного приходится… да что поделаешь: ведомо тебе, что всякую зиму на него эдакая тоска нападает. Вот сойдет снег, солнышко землю согреет, и отец оживет! За дело примется, заспорится работа в его руках…
- К той глине-то, что мы с копанцев осенью привезли, он и не притрагивался! Ох, боязно мне, что эдак и вовсе отец духом падет. Что будет-то?
Мать вздохнула:
- Тяжко это все, сынок, тяжко… он ведь горюет, что увечье работать ему в полную силу не дает! Не ладится дело у него, как прежде… тебя вот всему не поспел обучить… и ты нынче по чужим дворам мыкаешься, за кусок хлеба спину гнешь… рвется у отца душа, поверь! А что поделать…
- Дак пошто бражничает-то?! – не выдержал я. – И с одною рукой люди жить умеют. Не калик он, а токмо временами старая хворь накатывает…
В голосе матери зазвучали слезы:
- Снедает его тоска, он и спасается во хмелю…
- Какое ж с того спасение! То гибель верная…
- Чего ты ждешь от меня, Велимир?! Пошто душу рвешь? – мать в отчаянии обернулась ко мне. – Я сама уже измучилась! Сердце все изболелось: себя кляну за то, что житья нам всем нету!
- Не о тебе я вовсе! Об отце речь.
- Так что прикажешь? Убить его, что ли, за хмель поганый?! Его же не токмо увечье гнетет. Изъела душу тревога, уговор проклятый повис тяжким камнем на шее! Кабы не слово, Лютану данное, мог бы отец жить спокойно, а эдак мучается, родимый… нас с тобою он спасает, заради нас терпит…
- Что ж, я разве во всем виноватый?! Недолго уж осталось: скоро обряд семизимья мне предстоит. Явит Велес свою волю, одарит бабка Ведана оберегом! Тогда и узнаю, что мне предначертано… стану трудиться как мужчина, никчемным никто уж меня не назовет…
- Ох, Велимир! Да что ты за слова-то такие молвишь?! Какой же ты никчемный, ежели в работниках у Лютана уж три зимы с лишком…
- А мне в работниках-то ходить радости нету…
- Прости, сынок… - всхлипнула мать. – Я во всем виноватая… я…
Во мне вдруг вспыхнула внезапная жалость к матери, но я смолчал. Ведь, будь я сыном своего отца, вестимо, и жизнь бы наша сложилась по-иному. Я получил бы свой оберег, еще будучи мальцом, и не было бы ни косых взглядов других парнишек, ни страха перед Лютаном. Я занимался бы своим делом, ведал о своем предназначении и верил в милость богов…
Расправившись с похлебкой, я забросил крошки хлеба в рот и поднялся из-за стола.
- Куда ты? – спохватилась мать. – Ужо поспел схлебать? Али еще желаешь?
- Сыт я, благодарствую. К Лютану спешить надобно: работа там стоит.
- А-а-а… ну ты к вечере, сынок, поспевай: я рыбку запеку, пирог сейчас поставлю.
- Коли управлюсь, мама! – я шагнул к матери, и подбородок мой оказался поверх ее головы.
- Эка вырос ты! Возмужал, однако…
- Вот получу оберег, тогда и впрямь мужчиной почитаться стану! Коли отец проснется, - я скосил глаза в его сторону, - передай ему слова Лютана. Авось, призадумается.
Мать кивнула, и из усталых глаз ее выскользнула пара невольных слезинок.
Воротившись к Лютану на двор, я направился прямиком в стойло и задал корм лошадям. Пара мужиков, работников старейшины, разбрелись по деревне с наказами Лютана, потому никто не мешал моим думам. Я уже собрался было заняться баней, как вдруг дверь избы отворилась и раздался голос Ладиславы:
- Велимир! На дворе ты?
Я выглянул из бани:
- Здесь я…
- Ну-ка, поди сюда! – она поманила меня пальцем.
Я не мог не подчиниться. Оставив ведра, подошел к крыльцу. Ладислава ежилась от холода в наброшенной на плечи заячьей шубе.
- Пошто звала?
- Зайди, зайди в дом-то! Студено больно.
Мне казалось, она нарочно старается затянуть меня внутрь, но перечить я не стал.
- Ну?
В полутьме сеней я увидал, как блестят ее глаза.
- Вот что: как вода в бане закипит, запарь в ней драголюб**. Дюже он славно пахнет!
- Где ж я его сыщу тебе? Чай, не лето на дворе!
- Глупый ты! У бабы Душаны довольно пучков насушено! Мы с нею минувшим летом собирали. Я принесу тебе в баню, когда пора придет. Ты кликни меня.
- Добро, - я распахнул дверь избы.
- Да щепы принеси в дом на растопку! – крикнула мне вослед Ладислава.
Мысленно я послал ее к лешему и, стиснув зубы, отправился за щепой. Никогда эта девка не давала мне спокойно заниматься своим делом! Редкие дни проходили без ее докучливых наказов. То ей вдруг требовалось тяжелый сундук с одежей передвинуть, то с высокого полавошника какую-нибудь утварь достать.
Я не любил бывать в избе у Лютана. Ежели самого старейшины дома не оказывалось, то там властвовала бабка Душана, а под ее цепким взором мне становилось не по себе. Ладислава же по обыкновению крутилась тут же, и спасу от нее не было никакого. Словно колючий репей, липла она с разговорами и выдумывала новые надобности.
- Велимир, я травы принесла! – кликнула она меня спустя некоторое время, заглянув в баню.
Я как раз поспел натаскать воды и возился с растопкой печки.
- Оставь на лавке-то. Я покамест огонь развожу. Покуда еще истопится…
- А кадушки полны?
- Полнёхоньки, доверху. Эдак пить с них можно!
Ладислава придирчиво глянула внутрь бани и сморщила носик:
- Тьфу, дым какой горький… так и режет глаз…
- Поди на воздух. Сейчас дыма полна баня будет.
- Вот еще что… назавтра отец вечерю общую задумал… старики к нему деревенские пожалуют да много еще кто… довольно народу-то будет… надобно, чтоб ты рыбы наловил, почистил да стряпухе принес… она ее запекать станет.
Я сжал зубы:
- Назавтра я мыслил у отца твоего отпроситься со двора пораньше. Мне бабку Ведану навестить надобно: давно уж я к ней не захаживал.
- Пошто именно завтра? – капризным голосом воскликнула Ладислава. – Сходишь к ней в иной день!
- В иной недосуг будет: работа тут начнется, да отцу моему в гончарне подсобить придется.
- Отец твой нынче сызнова брагу потягивает, я слыхала? – усмехнулась она.
Во мне взыграла злость:
- То наши с ним дела. А к знахарке мне давно уж наведаться надобно: стара она, тяжко ей одной управляться. Воды натаскать, дров – мне не в тягость, а ей подспорье.
- Эка ты повадился по тропе духов шнырять туда-сюда! То место-то особое, за просто так никто прежде к Ведане не хаживал!
- А я и не просто так. Заради благого дела ее навещаю. Али позабыла ты, что три зимы назад с нею приключилось?
- Помню. Упала она в лесу, а ты рядом оказался, растормошил ее, до избушки проводил. То и отец мне сказывал.
- Верно! С той поры я и обещался ей подмогой быть.
- Ишь какой шустрый! – передразнила Ладислава. – Поди, и окромя тебя помощники бы сыскались…
- Наверняка. Да токмо судьба так распорядилась, что я в тот день знахарке подсобил… так и пошло…
- Хм! Ну, коли так, скажу отцу, что назавтра ты отказался рыбу удить!
- Погоди! – я поспешно схватил ее за рукав шубы.
Руки наши не соприкоснулись, но Ладислава будто бы обожглась от моего касания о заячий мех.
- Что? – изменившимся голосом ответила она.
- Я… это… сам с Лютаном потолкую.
- Как пожелаешь!
Взмахнув косами, девка выскочила прочь из бани. Не прошло и четверти часа, как дверь сызнова скрипнула. Я уже растопил печь и теперь наблюдал, как разгорается огонь. Окутанный облаком дыма, я не увидал сразу, кто вошел, и помыслил, что это сызнова явилась Ладислава с какой-то надобностью.
- Позабыла чего? – громко вопросил я.
В то же мгновение передо мной возник старейшина.
- Да покамест память не отшибло! – зычно отозвался он. – Пошто так долго растопляешь?
Я поспешно поднялся на ноги. Не ко времени Ладиславе вздумалось меня отвлекать своими разговорами!
- Так я…
- Живее надобно все делать, живее! – недовольно бросил Лютан.
Я почуял, что он не в духе, однако ж деваться было некуда.
- Ладислава сказывала, завтра вечеря общая намечается и мне надобно рыбы наудить. Токмо я к знахарке мыслил после полудня наведаться… вот, отпроситься хотел… давно уж я у нее не бывал – чай, надобности какие по хозяйству накопились…
- К Ведане собираешься? – возвысил голос Лютан. – Хм-м, завтра и впрямь не с руки мне тебя отпускать! Здесь работы довольно…
- Да я токмо завтра… нынче мыслил сбегать, да уж темнеет… ей бы дров наколоть надобно… а рыбы я с утра наловлю! Чуть свет, буду на реке.
- Уж эдак невтерпеж тебе…
Старейшина бросил на меня какой-то странный взгляд. Надобно сказать, давненько уж я примечал за ним косые взгляды, брошенные в мою сторону. А пошто он порой так глядел, я уразуметь никак не мог: трудился ведь на совесть, ни ему, ни бабке Душане не перечил. Да и старые работники Лютана обо мне отзывались недурно.
- Скоро ж обряд второго семизимья мне предстоит, - пояснил я. – Вот и мыслил я о том у бабки Веданы повыспросить…
- А чего выспрашивать-то? – скривился Лютан. – Я – старейшина, самолично с ней о том толковать буду. Твое дело – сидеть, ждать и не тявкать.
Досада сызнова поднялась во мне обжигающей волной, но я смолчал. Не ко времени было нынче в споры вступать.
- Да я лишь тревожусь, что четырнадцать зим мне давно минуло, а обряд-то покамест никто не сотворил…
- И что с того? – вперился в меня каким-то свирепым взглядом Лютан. – Мало ли что минуло! Зима-то едва на исходе, а он уж изошелся весь! Хвост, нешто, прищемило?! Ты не в свое дело-то не лезь, Велимир! Когда пора придет, тогда и сотворим обряд. Покамест боги не явили Ведане знака, который день благим станет. И не твоя это забота. Уразумел?
Я, скрепя сердце, кивнул, хотя не смекал, пошто он на меня эдак взъелся. Душно и горько мне вдруг стало в топящейся бане, дым защекотал глотку и ноздри, и я зашелся в сильном кашле.
- Ступа-а-ай, ступай на воздух! – в полутьме глаза Лютана сверкнули, и он вытолкнул меня из бани.
Отдышавшись снаружи, я жадно и глубоко втянул в себя студеного воздуха. Зима и впрямь была на исходе, однако ж весной покамест и не пахло.
- Коли рыбы довольно с утра наудишь, можешь проведать старуху, - небрежно произнес Лютан, пожирая меня взглядом.
- Добро. Это я уразумел.
- А отцу своему передай, что, ежели намедни за работу не примется, на базар в этот раз посуду его не повезу! Мне товар ладный надобен, как в прежние годы бывало. Скоро сам еще к вам наведаюсь да потолкую с ним…
И, ядовито усмехнувшись, старейшина пошел прочь…
_______________________
Кожух* - верхняя теплая славянская одежда из кожи и меха (прим. авт.)
Драголюб** - так на Руси издавна называли мяту (прим. авт.)
Назад или Читать далее (Глава 22. Ожидание)
Поддержать автора: dzen.ru/literpiter?donate=true