В тот мартовский день, когда первые весенние лучика солнца стали пригревать землю, Герман занимался будущим амбаром, но проработал недолго. Всадив топор в бревно, он уверенно зашагал к дому. Ганя была в чулане, где по наказу свекрови сеяла муку.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aAE0BypVD22aLXLS
- Я должен идти, - тихо сказал ей муж, отводя взгляд.
Ганя уронила сито и тяжело опустилась на земляной пол, даже не ощущая его холода.
- А как же я? - спросила она непослушными губами.
- Агафьюшка, жена моя ненаглядная, пойми меня. Я мужчина, не могу я оставаться в стороне, когда мои друзья там...
- Да-да, я понимаю, - отрешённо шептала Ганя.
- Я вернусь, я не могу не вернуться. Детишек мы с тобой ещё нарожаем.
- Да-да, - продолжала бессвязно шептать Ганя, сидя на холодном полу.
Герман протянул ей руки и помог подняться.
- Нас должно много собраться, - слегка улыбнулся Герман. – А чем больше нас соберётся, тем быстрее мы с делом управимся.
- Герман, муж мой милый, - заплакала Ганя, припав к его груди. – Совершенно невозможно, чтобы ты остался?
- Нет, Ганя, твёрдо я решил идти!
Спустя два дня, собрав мешок, Герман ушёл под завывания матери.
- Да что ты, как по покойнику голосишь? Тьфу ты… - ворчал на неё муж.
- Зачем же ушёл он? Зачем же мы сыночка нашего отпустили?
- Вернётся он, ничего с ним не сделается.
Ганя с Германом прощаться не стала, почему-то у неё было предчувствие, что она увидит его совсем скоро.
- Я вернусь, Ганя. Верь мне, - пообещал Герман, стоя на пороге...
Герман объявился дома через три дня. Он успешно добрался до города, но выбраться дальше из города, охваченного революцией, было невозможно.
- Герман! Я знала, что ты вернёшься! – бросилась к нему Ганя. – Что там в городе происходит?
- Там стрельба. У меня не было никакой возможности добраться до своих друзей.
- Разве они не в городе? – удивилась Ганя.
- В городе, но в другом, почти триста вёрст от нас.
- Ну, и хорошо, что ты не смог до них добраться, - улыбнулась Ганя, погладив мужа по волосам.
- Всё равно доберусь! - ударил по дверному косяку Герман.
На этом разговор окончился. Герман сбрил свою длинную бороду. Побрившись и ополоснув лицо, он погрузился в глубокую задумчивость.
Спустя несколько дней он вновь засобирался в дорогу.
- Нет, умоляю тебя… Это же опасно, Герман. Я не хочу, я не хочу тебя отпускать, - шептала Ганя, пытаясь встретиться с мужем взглядом, но он упорно не смотрел на неё.
- Я должен оказаться рядом со своими друзьями. Они там, понимаешь? Все! Все до единого! Один я здесь остался! Что мои друзья сейчас обо мне думают? Нет, я еду, я должен до них добраться! - упрямо твердил Герман.
- Герман, как мне теперь с матушкой быть? – глотая слёзы, спросила Ганя. – Заест она меня без тебя.
- Я поговорил с матушкой, сказал ей, чтобы не обижала она тебя, пока меня нет.
- Послушает ли она тебя?
- Должна послушать. А как увидит, что без нас в доме работать некому, и вовсе поутихнет.
- Хорошо, если так. Скажи мне, муж мой ненаглядный, какой от тебя мне наказ будет?
- Жди меня – вот и весь наказ! – улыбнулся Герман.
- Конечно, буду я тебя ждать. Как же иначе?
- Если выдастся минутка, я письмо тебе напишу.
- Так неграмотная я, Герман, прочесть его не смогу.
- Нехорошо это, Ганя, нехорошо. Как вернусь я, нужно будет грамотой с тобой заняться.
- Мне и самой хочется научиться читать и писать. А это очень трудно?
- Нет, думаю, ты быстро всё освоишь.
На этот раз прощание длилось долго. Наконец, освободившись от её ласковых рук, Герман стремительно ушёл.
Герман решил пойти в другой город, надеясь, что там поспокойнее. Он преодолел порядка тридцати вёрст, изредка останавливаясь, чтобы посидеть около дороги и перекусить парой лепёшек, заботливо испечёнными и уложенными женой в его походный мешок.
Ночью Герман смог добрался до станции. Вокзал зиял разбитыми окнами, в зале для ожидания тускло горела керосиновая лампа. Народу в здании вокзала было много, все были чумазые и уставшие.
На другой день пришёл поезд, следующий в ту сторону, куда было нужно Герману. Люди, голодные и окончательно вымотанные, бешено сорвались со своих мест и побежали к теплушкам, волоча мешки и гремя сундуками. Герман не стал толкаться, как делали все остальные, он подождал, пока все усядутся и поднялся в вагон самым последним.
Наконец, спустя несколько часов раздался протяжный гудок, и поезд тронулся в путь. Он шёл невыносимо медленно, останавливаясь между станциями и ещё дольше простаивая на самих станциях. Лишь на вторые сутки поезд дополз до города, куда так стремился попасть Герман.
Разыскать своих друзей Герман смог далеко не сразу, почти две недели ему понадобилось на то, чтобы воссоединиться с ними.
А тем временем в доме Германа домашние два дня ходили как потерянные, не знали, за что взяться, лишь потом понемногу начали оправляться и приниматься за те дела, что у них были начаты, но не окончены.
- И куда он пошёл? За кого он пошёл? Ничего не сказал! – сокрушался отец Германа.
- Это она, она скрытности его научила! – тыкала пальцем в Ганю свекровь.
Ганя совсем без мужа сникла, ни на что ей не хотелось глядеть, она даже не замечала, какие взгляды на неё кидает свекровь, не до того ей было, в голове только мысли о муже были.
- Овин наш сырой после зимы сделался, - сказал свёкор, придя со двора. – Заняться овином нужно.
- Эка беда! Впервой, что ли, тебе? – пробубнила его жена.
- Не впервой, а жутко ночью одному, а до ночи я не управлюсь.
- Ну, возьми с собой Ганьку, чтобы жутко не было.
- А где Ганька-то?
- Корм она скотине готовит.
- Пойду я, не стану её ждать, а ты присылай её ко мне, - сказал глава семьи и ушёл.
Наносила Ганя корма, задала, корову подоила и вошла в избу.
- Ты, Ганька, в овин пойдёшь, а то свёкру в ночь жутко одному, - приказала свекровь.
- Хорошо, - безропотно согласилась Ганя и пошла в овин.
- Ну что, управилась со скотиной? - спросил свёкор.
- Управилась.
- Хорошая ты хозяюшка, за что тебя только свекровка пилит? Вот мне тебя даже укорить не за что.
Ничего не сказала Ганя, только вздохнула тяжело, вспомнился ей Герман и так тоскливо стало без него, что сердце заныло. Затянула Ганя тоскливую песню.
- Ты садись, чего стоять-то? – громко сказал свёкор, чтобы его услышала Ганя.
Присела Ганя, замолчала и ещё раз тяжело вздохнула.
- А ты пой, пой, хорошо поёшь! - приободрил её свёкор.
Ганя спела ещё несколько песен, таких же печальных, потом поговорила со свёкром о том, о сём.
- Как там сейчас Герман? Хоть бы весточку прислал, - сказал свёкор.
- Ох, только бы прислал! – повторила Ганя.
- Поди, скучает, по тебе грустит, а, может, и меня с мамкой иногда вспоминает.
- И я без него очень грущу…
- Ничего, терпи, баба, жди мужа своего.
- Оно бы всё ничего, батюшка, да очень я матушки боюсь.
- Ну, что ты её напугалась? Взбалмошная она баба да если что, так и приструнить можно ...
Свекровь в то время у подлаза стояла и подслушивала, не скажут ли про неё чего, к чему придраться можно. Услышав последние слова, обрадовалась, не зря, значит, стояла и слушала.
- Это меня-то ты вздумал приструнить? – закричала она. – Вот ведь старый хрыч, неужто к снохе подбиваешься?
- Что ты там шумишь, ненормальная? - крикнул муж. - Чего это ты выдумываешь, аль не бита ни разу? Вот погоди, я сейчас к тебе вылезу.
- А ну-ка, вылезай! Я тебе покажу, как со снохой шуры-муры крутить.
Бросился глава семьи из тёплышка, увидел, что супруга припустила бежать, посмотрел ей вслед, плюнул, выругался и полез опять в тёплышко.
- Батюшка, что же мне теперь делать-то? - горько заплакала Ганя.- Ведь свекровка мне теперь житья не даст, заест меня совсем, запилит.
Ни слова не сказал старик, а только насупился.
«Только бы Герман поскорее вернулся! - мысленно молила Ганя. – А, может, мне вслед за ним отправиться? Я бы поехала, как мне только его найти?» - была следующая её мысль.